Итак, в чём главная проблема пространственных прыжков по баллистической траектории болта? Всё просто: никогда не знаешь, в какой именно дыре окажется твоя задница в следующую секунду. Пространственная складка, вообще, штука капризная, не учитывает ни твою личную гравитацию, ни предпочтения, просто схлопывает расстояние. И вот, думаешь, что приземлишься на ровную почву, однако, не стоит быть столь наивным. Не, сам метод, конечно, рабочий. Можно даже сказать — окологениальный. Во-первых, это чертовски дёшево! Никаких тебе билетов в первом классе, или вонючих постоялых дворов с клопами размером с кулак и, что важнее всего, никаких таможенных досмотров, любят на них денег содрать. Летишь себе мимо всех патрулей и плевать хотел на закрытые границы. Во-вторых, никаких кочек на дороге! Удобства! Выстрелил, подождал с десятка полтора секунд, пока снаряд опишет дугу, шагаешь в золотой контур, и вуаля, ты уже на хренову кучу километров ближе к цели. Романтика же, ну! Ещё и вперемешку с ленью.

Правда, если быть до конца откровенным, минусов тоже куча! Особенно маршрутные косяки!

Один из болтов, запущенный «на глазок», угодил аккурат в макушку здоровенной реликтовой сосны. Я-то откуда знал, что оно решило вымахать выше всех своих собратьев за последнюю тысячу лет! В итоге материализовался на самой тонкой ветке, балансируя над пропастью, как обожравшийся медведь на канате. Стоишь, под тобой сотня метров пустоты, ветка гнётся и подозрительно похрустывает, а в лицо летит мошкара. И попробуй в таком положении натянуть тетиву тяжеленного арбалета, когда всё под ногами ходуном, а зацепиться можно разве что зубами за воздух. Но ничего, выстрелил. Правда оставил на той сосне пару клоков своей штанины, ну и изрядную порцию душевного равновесия, но это так — мелочи.

А следующий болт… о, это вообще песня. Угодил прям в горное озеро! Появляюсь из золотой вспышки, уже приготовившись пафосно приземлиться на твёрдую почву, и плюх! Ухожу под ледяную воду по самую макушку! Хорошо хоть у берега — не далеко грести. Местные караси по-любому до сих пор пересказывают друг другу историю о «гении, ага», который выпал прямо из солнечного луча. Лягушки на кувшинках тоже застыли в шоке, что, кажется, начали креститься. Я же стою посреди всего великолепия, мокрый до самых нежных мест, с сапогами, полными воды, и матерюсь на трёх языках.

Выудил болт со дна, смотрю а на меня из ряски выпучилась здоровенная жаба. Глаза умные, жёлтые, смотрят с таким осуждением, будто я ей свиданку сорвал. Хмыкаю:

— Прости, лапуля, в сказки я не верю. И даже если превратишься в принцессу, нам всё равно не по пути.

И стреляю дальше.

В целом-то, грех жаловаться. Скорость передвижения бешеная, никакой каретой так не разгонишься. Пейзажи сменяются один за другим, как кадры. Где-то выхожу на склонах изумрудных сопок, где туман цепляется за скалы, порой пролетаю мимо пагод с такими крутыми изогнутыми крышами точь крылья, что кажется, те вот-вот взлетят. Бывало, мелькали и деревеньки с аккуратными квадратами рисовых чек. Красиво тут, по-своему. Даже странная ностальгия пробирает. В прошлой жизни я довольно долго тёрся в Азии и местные нравы знаю не понаслышке. Китайцы ведь народец уникальный, со своей внутренней логикой, которую чужаку не понять, хоть тресни. Грубияны, конечно, те ещё, если дело касается выгоды, но трудолюбивы до одури. Да и вообще, среднестатистический китаец, как по мне, существо, обладающее суперспособностью спать где угодно и в любой позе. Видел, как они дремлют на острых камнях, на мешках с цементом, на узкой лавке шириной в ладонь. Один помню, умудрялся спать сидя на корточках в кузове грузовика, прыгающего по колдобинам! Пятнадцать минут такого «режима сна», и он просыпается бодрым и идёт дальше строить очередную Великую Стену или таскать тюки, которые тяжелее него втрое. А их святая, непоколебимая вера в горячую воду? Это же база всего мироздания. Заболел живот? Пей кипяток. Сломал ногу? Пей кипяток, поможет срастись. Ты при смерти? Ну, братан, тут всё очевидно — ты просто мало пил кипятка! Да и в плане еды они всегда были прагматиками до мозга костей. Жрать можно всё, у чего есть четыре ноги, кроме стола, и всё, что летает, кроме самолёта. И ведь вкусно готовят, заразы, даже если это какой-нибудь корень, который в сыром виде выглядит как палец мертвеца. Интересно, здешние высшие практики такие же? Тоже носятся с кипятком и закусывают всё жареными скорпионами?

Очередной переход. Золотая искра гаснет, и оказываюсь на скалистом уступе, нависшем над долиной. Внизу, глубоко в каньоне, мутной змеёй вьётся река, пробивая себе путь сквозь камни. Симпатично. Да и какой приятный тёплый дует ветерок, подсушивая мои мокрые штаны. Сервис ёлки-палки. Можно конечно высушить их эфиром, но мало ли куда ещё забреду? Высушусь уже к концу путешествия.

Вынимаю болт. Проверяю оперение, чуток обгорело, но контуры целы — использовать повторно можно. Вставляю в желоб. Щёлкает механизм. Вскидываю арбалет. Беру прицел выше горизонта, делая поправку на восходящие воздушные потоки. Нужно перемахнуть через вон тот горный хребет, так путь будет короче, как раз примерно по прямой к крепости. Плавно жму на спуск.

ВЖУХ!

Болт чёрным росчерком пробивает воздух, уходит в серое марево неба. Выдерживаю паузу, убирая арбалет за спину, и шагаю в раскрывшийся золотой зев контура.

Ну, держись, «Крепкий Орех», твой курьер Александр уже в пути, хе-х. При чём без опозданий. Надеюсь, мне поставят пять звёзд? Яндекс доставка начало двадцатого века в деле. Эх, а ведь никто даже не платил за рекламу.

* * *

Интерлюдия.

Городок Циншуй.

Провинциальный городишка Циншуй, расположившийся у Изумрудного хребта, веками жил в одном неспешном ритме. Шёлк, рыбалка, да ручная обработка руд эфирита в скромных для Китая масштабов. Маленький мирок умиротворения и спокойствия. Вот только уже третьи сутки здесь пылал огонь. Жгли поля, скот, дома. Некогда миролюбивый городок захлебывался кровью. На его главной площади, ещё четыре века назад вымощенной серым камнем, творился ужас: догорали трупы очередной партии казнённых, высыхали лужи свежей крови, и ощущался первобытный ужас, от которого людей трясло.

Секта «Песчаного Скорпиона» вошла в Циншуй позавчера на рассвете, когда ещё висел туман. Регулярная армия Китая, что обычно защищала местные поселения, была на далёком северном фронте, так что внутренние провинции остались без зубов, став кормовой базой для стервятников, именующих себя «практиками».

Более тысячи горожан Циншуя теперь сбились в кучу в центре площади. Их окружили полсотни бойцов секты. О, эти люди совсем не походили на благородных воинов: грязные халаты, обезображенные шрамами морды, руки по локоть в крови. Ещё в первый день они убили всё что оставалось от городской стражи, пытавшейся оказать сопротивление, а после принялись за пиршество и всё никак не могли насытиться — ни кровью, ни женщинами, ни едой.

На помосте, сколоченном из прилавков и храмовых досок, в кресле восседал магистр Чжао. Выглядел он болезненно, как старая жаба: желчная морда, неподвижные глаза без ресниц, как у ящерицы. Чжао лениво обмахивался веером из перьев пустынного ястреба, от чего вокруг стоял тот ещё запашок пота.

У его ног лежал староста Ли. Седой старец, чей род управлял городом три поколения, теперь напоминал побитую собаку. Весь в лохмотьях, лицо — сплошной отёк, глаза едва-едва проглядывали. Старик плакал. Вот только не от периодически получаемых ударов.

Он плакал, глядя на сына.

Ли Бэнь стоял на коленях рядом. Двадцать пять лет, совсем молодой. Тёмные волосы собранны в простой узел, как у учёного, тощие руки связаны за спиной конопляной верёвкой, пропитанной эфиром. Наследник рода Ли. Будущий староста Циншуя. Ещё мальчиком он всегда проявлял любопытство к учёбе, отец учил его писать иероглифы на песке у реки, а потом отправил его в академию каллиграфии в соседний город, дабы обучить грамоте. И вот, спустя годы, он вернулся оттуда с дипломом и пониманием своего места в мире. Три дня назад вечером Ли Бэнь и отец сидели на веранде, пили подогретое рисовое вино и говорили о том, что пора бы уже подумать о невесте. А следующим утром Ли Бэнь встретил сектантов у ворот городской площади с мечом в руках и продержался, по слухам, целых три удара.

Теперь он стоял на коленях, с рассечённой щекой и страшно спокойным лицом. Смотрел на отца и едва качал головой, будто говорил: не надо, отец, не унижайся. Но староста всё равно ползал.

— Господин Чжао, молю, господин… — голос старосты давно охрип. Он выплюнул сгусток крови прямо на сапог Магистра и попытался вцепиться в дорогую кожу пальцами. — Мы выскребли всё. Всё серебро из заначек, весь рис из амбаров. Каждое зёрнышко. Умоляю… возьмите мою жизнь. Сдерите кожу живьём, делайте что хотите. Только не сына. Он единственный. Род Ли прервётся. Три поколения, господин, три поколения служили этому городу…

Чжао брезгливо пнул старика в переносицу.

— Твоя жизнь, старая ты кляча, не покроет и стоимости того чая, что я выпил утром, — процедил Магистр. — Вы спрятали эфирные камни. Решили, что сможете обмануть Скорпионов? Глупо. За дерзость нужно платить так, чтобы у всей провинции на десятилетия вперёд пересохло в горле при упоминании нашего имени.

— Мы отдали вам всё! Всё-ё-ё!

— МОЛЧАТЬ!

Чжао захлопнул веер и зыркнул на тысячную толпу горожан, замершую в ужасе.

— Вы — сброд, а ваш наследник умрёт казнью «линчи», — громко, нараспев объявил Чжао. — Тысяча порезов. Я лично узнавал, что до нас никто в этой глуши не видел её проведённой по всем правилам. Его будут резать на ваших глазах, медленно, от пальцев к сердцу. Староста, — он наклонился к Ли, — ты будешь считать вместе со мной. Вслух. Каждый раз, когда собьёшься, мы начнём сначала. А когда он наконец умрёт, — Чжао снова выпрямился, — я отдам вашу семейную табличку предков свиньям. Пусть род Ли закончится так, как заканчиваются все, кто обманул Скорпионов.

Толпа отозвалась стоном, который тут же был подавлен щёлканьем клинков о щиты. Женщины в задних рядах зарыдали. Кто-то из стариков не выдержал и опустил лоб к земле, не веря такому наказанию. Пытка линчи — ужаснейшая вещь для китайца. По местным поверьям после неё душа уже не переродится, а это значит с телом наследника погибнет и его дух.

Ли Бэнь, смотревший в землю у колен, поднял взгляд на отца. Он не умолял, не лил слёз. Только очень тихо, одними губами, произнёс два слова, чтобы услышал только старик:

— Не смотри.

— НЕЕЕЕЕЕТ! СЫНОООООК! ПУСТИТЕ МЕНЯ! ПУСТИТЕ-Е-Е! — Староста забился в конвульсиях под градами ударов, пытаясь ползти к сыну, но очередной прилёт древка копья сломал ему рёбра, пригвоздив к помосту. Рослый детина с сальными волосами из сектантов плотоядно оскалился и подошёл к Ли Бэню сзади. Блеснул короткий кривой нож для разделки, каким в деревнях снимают шкуру с кроликов. Он примерился к мочке уха молодого человека, с чего обычно и начиналась казнь линчи.

— Да придёт справедливость, — объявил жаба Чжао, — начинайте.

И почему-то серое небо громыхнуло.

А затем визг!

ФЬЮ-Ю-Ю-Ю-Ю-ЮТЬ!

Ударная волна взметнула халаты у стоявших практиков.

ШВАРК!

Тяжёлый чёрный болт, покрытый светящимися синими жилами контуров, торчал из помоста, прям где стояло кресло магистра. ДЕЙСТВИТЕЛЬНО СТОЯЛО КОГДА-ТО! Ведь прилёт был такой колоссальной силы, что деревянный настил разнесло к чертям! Доски разлетелись в щепки, одна впилась в ногу сектанта с ножом. Тот шмякнулся на задницу, взвыв от боли.

Магистр Чжао, коего отбросило первым, вскочил из кучи мусора, вытащил меч и завизжал:

— Кто⁈ КТО ПОСМЕЛ⁈ ВЫХОДИ Я ПРИРЕЖУ ТЕБЯ, ПЁС!

Только вот вокруг — всё те же горожане, стоящие на коленях. Стреляли откуда-то издали! Но откуда именно⁈ И вдруг пространство вокруг вонзившегося болта запульсировало, пошло кругами, как гладь пруда, куда бросили раскалённый лом. Из пустоты выплеснулся ослепительный золотой диск. Разом схлопнулся, а на его месте, у обломков возник человек.

Совсем юный. Мальчишка можно сказать, но глаза… его глаза светились беспощадным золотым эфиром как у богов. Чёрная накидка дымилась от температуры, серые брюки были насквозь мокрыми, а с высоких кожаных сапог на дымящиеся доски стекала вода, будто он только что вынырнул из реки. За спиной здоровенный, пугающий арбалет, а ладонь юнца уже спокойно, лениво лежала на рукояти меча.

Он проигнорировал направленные на него клинки, застывшего в немом бешенстве Магистра Чжао, связанного Ли Бэня и избитого старосту. Лишь посмотрел на вошедший в доску по самое оперение болт, по-стариковски вздохнул и проворчал:

— Проклятье… Опять горные ветра в ущелье. Сбило траекторию на пару градусов. Хорошо хоть не в навозную кучу.

Сам же мельком окинув площадь с сотнями явно замученными людьми, и ожиревшими сектантам, перепачканными в крови, всё понял и без объяснений.

«Ладно, раз уж я тут, не проходить же мимо их беды, придётся разыграть что-то вроде местного небожителя. Протянуть руку помощи нуждающемуся не так и трудно, иначе зачем вообще существует сила. Главное — закончить побыстрее и полететь дальше, время поджимает.»

— Т-ты кто такой, щенок⁈ — взревел Магистр Чжао.

Его чутьё практика, привыкшее ощущать вес чужой силы, билось в истерике! От мальчишки не исходило вообще никакой эфирной ауры! Глухо! Либо перед ним стоял обычный смертный, неведомо как укравший артефакт перемещения, либо… в это «либо» Чжао верить отказывался.

— Зарубите наглеца! Голову мне его, живо!

Десяток сектантов с диким воем сорвались с мест в атаку. Староста Ли в ужасе зажмурился, не желая видеть, как этого юношу превратят в кровавое месиво. Ли Бэнь, наоборот, смотрел прямо, в его глазах впервые за нападение секты мелькнула надежда, но он тут же сам испугался её, потому что надеяться было уже нельзя.

Юный Александр же уставился на бегущих к нему китайцев и устало произнёс:

— Тихо-тихо, мошкара, покалечитесь же.

Обнажать меч? Активировать эфир? Шутка, что ли? Он — Лорд-эфироправ, способный стереть весь Циншуй в небытие.

ДАААААН!

Земля под площадью вздрогнула и просела. Колоссальная тяжесть, как обрушившаяся гора, рухнула на город. Голая аура вжала пространство! Направленно, но на такой скорости и мощи удержать её идеально точной было невозможно даже для Лорда-эфироправа.

Магистр Чжао и все пятьдесят практиков «Песчаного Скорпиона» одновременно, с влажным шлепком, впечатались рожами в брусчатку. Бегущих сектантов раздавило в фарш. Под давлением абсолютной воли Лорда ближайших стёрло в пыль. Повсюду кровище и ошмётки!

Краем расширенного восприятия Александр уловил чего не должно было быть: волна зацепила край толпы. Маленький мальчуган лет пяти, прижимавшийся к ноге матери, вдруг обмяк, из его носа пошла кровь. Мать ещё даже не успела этого заметить.

Александр прищурился. Коротко шевельнул двумя пальцами левой руки, будто поймал в воздухе нечто невидимое и смял. Давление, прошедшее по толпе, схлопнулось обратно за долю секунды до того, как могло бы причинить настоящий вред. Мальчик моргнул. Кровь из носа перестала течь, но тёплая капля успела упасть ему на рубашку. Мать так ничего и не заметила. А Северов же мысленно выругался:

«Тц. Рановато ещё такие трюки проворачивать в толпе. Чуть не прибил пацана.»

На площади воцарилась мёртвая тишина. Лишь хрип умирающих бандитов нарушал её. Тысяча горожан, староста Ли и его сын, все оцепенев, смотрели на фигуру в чёрном плаще. Небожитель? Древний дух, явившийся вершить суд?

Юноша тем временем спокойно нагнулся, вырвал арбалетный болт из доски и привычно вернул его в желоб. Затем взглянул на серебряный поднос, чудом уцелевший с перевёрнутым креслом Магистра. На нём, распространяя умопомрачительный аромат, лежали свежие баоцзы, проще говоря — паровые булочки с мясом. Взял одну, неторопливо откусил край. Пожевал, оценивающе кивнул.

— С имбирём. Доброе дело, — и взглянул на распластанного у его ног переломанного Магистра Жабы, у коего выгорели все эфирные каналы от ауры.

Затем, не глядя, швырнул метательный нож в сторону Ли Бэня. Клинок перерезал конопляную верёвку и воткнулся в землю. Молодой китаец медленно опустил затёкшие руки и, не поднимая глаз, поклонился в пол.

— Ваша доброта не знает границ, господин!

Юный Александр задержал на нём взгляд чуть дольше, чем на всех остальных, понимая, что этот паренёк явно за последние часы уже попрощался со всем, с чем можно попрощаться, и теперь не знает, что делать с неожиданно возвращённой жизнью.

— Встань и запомни, — произнёс он спокойно, жуя булку, — Живи и цени свою жизнь. И не отдавай её никому, тем более за бесценок.

Ли Бэнь смотрел на юношу снизу вверх, губы дрогнули, но он не смог произнести ни слова. Только коротко кивнул и тут же обернулся к отцу, пополз к нему на коленях, бережно обнял седую голову.

— Мы живы, пап… и больше не повторим наших ошибок…

Староста протянул дрожащие пальцы к лицу сына. Коснулся изуродованной щеки. И только сейчас заплакал по-настоящему. Что за невозможное облегчение? С таким можно и спокойно умереть. Вот только ему ещё жить и жить, да приводить городок в порядок.

Юный Александр повернулся ко всем застывшим горожанам. Улыбнулся без капли высокомерия, но и без лишнего тепла. Небожитель должен быть немного отстранённым, иначе не поверят же!

— Прошу прощения за беспокойство, — произнёс он тоном, от которого у многих в толпе пошли мурашки. — Путь мой лежит далеко, а дела не ждут. Булочку я взимаю в качестве платы за труды. На этом всё. Будут проблемы от секты? Скажите пусть ищут Ненормального Практика.

Он заложил болт в ложе арбалета. Прицелился за городские стены, в сторону далёкого северо-востока.

ЩЁЛК!

Чёрный стержень пробил облака. Пространство перед юношей послушно расцвело золотым цветком портала. Он, подмигнув, шагнул внутрь и исчез, будто его тут никогда и не было.

На площади ещё висела тишина, при чём особенная, торжественная, как в древнем храме. Тысяча человек не смела шелохнуться, боясь, что весь этот морок рассеется и всё окажется предсмертным видением.

Но всё же оцепенение лопнуло, сразу по всей площади, по-разному.

Старуха в задних рядах рухнула лбом о земь и начала отбивать поклоны в ту сторону, куда ушёл юноша, быстро-быстро, как заведённая, бормоча имена всех богов подряд! И буддийских, и даосских, и даже тех, чьи имена полагалось не произносить всуе! Лавочник, которого всё утро била мелкая дрожь, разразился нервным, облегчённым хохотом, зажимая рот обеими ладонями, и никак не мог остановиться, смех перешёл в рыдания. Женщина с грудным младенцем на руках лила слёзы, обнимая дитя. Пара мужчин рванули к раненым, другие искать воду. Кто, наоборот, замер и не мог пошевелиться, будто ноги вросли в камень. А один пожилой кузнец молча подошёл к распластанному Магистру Чжао, взглянул ему в харю долгим, внимательным взглядом и буднично, без единого слова, занёс молоток.

* * *

…Где-то в ста пятидесяти километрах к северо-востоку от Циншуя, в маленькой горной деревушке всего из двенадцати дворов, почтенный дед Шуньфа наслаждался единственным спокойным моментом в своём рабочем дне. Ему было семьдесят три. Утром как всегда выпил три чашки кипятка с имбирём, собственно как любой уважающий себя китаец, закусил их двумя мисками рисовой каши, запил ещё одной чашкой кипятка, потому что кипятка много не бывает, и вот теперь, час спустя, каша с имбирём и кипятком дружно напомнили ему о естественном круговороте вещей в природе.

Деревенский сортир стоял на отшибе, за огородом с капустой и тремя кривыми яблонями. Сооружение, которое двести лет назад считалось шедевром деревенского зодчества: четыре столба, стенки из бамбуковых циновок, соломенная крыша, и посередине дыра в земле внушительных размеров. Дед Шуньфа расслабил халат, занял позицию, удовлетворённо крякнул, прикрыл глаза и предался одному из самых медитативных занятий, доступных человеку в его возрасте.

Параллельно думал о внуках. Младшему пора резать волосы по мужскому обычаю. Кстати, соседская коза опять перелезла через забор и сожрала половину его редьки! Паскуда! Хм, интересно, в этом году яблоки снова уродятся мелкие? Мысли плыли неспешно, как облака над хребтом. Далеко за стеной сортира кудахтали куры.

И именно в этот момент небо над деревней деда Шуньфа оглушительно затрещало.

ФЬЮ-Ю-Ю-Ю-ЮТЬ!

Дед открыл глаза. Уставился в соломенную крышу над собой, пытаясь понять, что за чертовщина? Может, гром? Но небо с утра было ясное. Может, птица? Нет, птица так не трещит. Может…

ХРЯСЬ!

Соломенная крыша сортира разорвалась, как мокрая бумага! Через неё рухнуло что-то большое, чёрное, мокрое, с арбалетом и недоеденной булочкой в зубах! Это «что-то» обрушилось прямо на деда Шуньфа, с высоты примерно полуметра, и снесло его вместе с собой в то самое место, куда дед как раз собирался внести свой естественный вклад!

ПЛЮХ!

Ну, скорее ШЛЁП. Хотя лучше не УГЛУБЛЯТЬСЯ в звучанье происходящего.

На площадке перед сортиром стояла деревенская тишина. Куры и те перестали кудахтать. Далеко на горном склоне блеяла коза.

— Ме-э-э-э-э!

А потом понеслось! И русский мат!

— Ёб твою налево! Что за вонь⁈ Дерьмо!

Следом возмущённый старческий вопль на северном диалекте.

— БЕС!!! ЗЛОЙ ДУХ!!! — дед пытался выбраться из ямы и одновременно удерживать штаны. — ЧУР МЕНЯ! — вопил дед, размахивая собственным пересохшим башмаком, который каким-то чудом остался при нём. — УХОДИ В СВОЮ ПРЕИСПОДНЮЮ! Я ЧЕСТНЫЙ ЧЕЛОВЕК! НЕ ПИЛ, НЕ ВОРОВАЛ, ТОЛЬКО КОЗУ СОСЕДСКУЮ ПАРУ РАЗ ПОХЛОПАЛ ПАЛКОЙ, И ТО ПОТОМУ ЧТО ОНА ЖРАЛА МОЮ РЕДЬКУ!

Саня весь мокрый и благоухающий тем, чем не принято благоухать даже в самых свободных кругах, поднялся посреди руин сортира и пытался осмыслить, как докатился до ТАКОЙ жизни. Минуту назад был небожителем, перед которым тысяча человек падала на колени! А теперь он стоит по щиколотку в… в том, в чём стоит, ещё и бесом обзывают!

Он посмотрел на деда. Дед посмотрел на него. Оба на мгновение замерли.

Дед наконец разглядел, что «злой дух» на самом деле вполне себе человеческого вида, только молодой, странно одетый, мокрый с ног до головы, и с очень-очень усталыми глазами.

Саня же пытался решить, нужно ли объясняться, или проще будет просто свалить и никогда об этом не вспоминать.

— Почтенный, — произнёс он также церемонно, как час назад обращался к жителям Циншуя, — приношу извинения за причинённое беспокойство. Горные ветра в ущелье. Сбили траекторию на пару градусов.

Дед Шуньфа моргнул. Неуверенно опустил башмак.

— Ч-чего?

— Траекторию, говорю, сбили ветра. Я тут, хм… пролетал мимо.

Дед снова моргнул. Посмотрел на пролом в крыше. На Сашку. На башмак. Обратно на пролом в крыше. Старческий мозг, закалённый семьюдесятью годами простой деревенской жизни, мужественно пытался уложить происходящее в картину мира, привитую ещё в детстве, где всё имеет причину, коза жрёт редьку, а люди не падают с неба.

— Ты… ты прилетел? — наконец выдавил он.

— В некотором роде.

— С неба?

— Можно и так выразиться.

— В мой сортир?

— В ваш сортир, — признал юноша спокойно. — Причём, исключительно случайно.

Дед долго, очень долго смотрел на него. Потом подтянул штаны. ПОЧЕМУ ОН РАНЬШЕ ЭТОГО НЕ СДЕЛАЛ⁈ Завязал пояс халата. Уставился на башмак, который всё ещё держал, и надел обратно на босую ногу. Выпрямился насколько мог. И произнёс одно слово, в кое уместил всё своё отношение к сложившейся ситуации:

— Понятно.

Больше ничего.

Саня даже невольно проникся к нему уважением. Прям Дед с большой буквы, философ, встречающий любой поворот судьбы с невозмутимостью даосских мудрецов.

— Почтенный, — произнёс юноша уже без всякой пафосности, переходя на нормальный разговорный тон, — у вас в деревне колодец есть?

— Вон он, — указал старик.

— Могу воспользоваться?

— Валяй.

— Благодарю.

Александр выбрался из руин сортира, стараясь не задеть деда. Тот проводил его всё тем же невозмутимым взглядом, а потом, когда странный гость уже отошёл на десяток шагов, крикнул вслед особым старческим голосом:

— Эй! А кто мне сортир-то чинить будет⁈

Юноша обернулся. Полез во внутренний карман накидки, где лежало немного мелкого серебра на всякий случай. Вынул увесистую серебряную монету, подбросил в воздух и щелчком пальцев отправил к деду. Та приземлилась точно в раскрытую мозолистую ладонь.

Старый осмотрел монету. Попробовал на зуб. Довольно хмыкнул. Такой хватит на три таких сортира, причём не деревенских, а городских, с резными дверями и даже с крышкой.

— Эй, молодой! — снова крикнул он Александру в спину. — А хочешь, можешь и на сарай упасть? За отдельную плату, конечно!

Мальчишка усмехнулся. Ох уж эти китайцы.

— Обойдусь!

Сам же дошёл до колодца, с тремя курами, и принялся приводить себя в порядок. Зачерпнул ведро ледяной воды, окатил себя с головы. Потом ещё раз. И ещё. Вода ручьями стекала на утоптанную землю, унося с собой все ароматы сегодняшнего приключения. Куры с любопытством наблюдали за процедурой с безопасного расстояния.

Отряхнулся. Вспыхнул эфиром, подсушиваясь. Проверил арбалет — чистый, не пострадал. Меч тоже. Как и кинжал герцогини Натальи.

Поднял голову и посмотрел на северо-восток.

Осталось немного.

Снял со спины арбалет. Вынул болт. Зарядил. Прицелился через хребет, поправил угол, шумно выдохнул.

— Ладно. Погнали.

ВЖУХ!

Чёрный росчерк ушёл в серое небо. Александр вновь шагнул в золотой разлом и исчез, оставив за спиной маленькую деревушку, трёх любопытных кур и одного деда Шуньфа, который всё ещё стоял на пороге своего бывшего сортира, вертел в руке серебряную монету и смотрел в место, где исчез странный молодой гость.

— Ну и дела… Видать, где-то заварушка намечается. Ладно, пойду к соседу, что ли, посижу-подумаю…