Жизнь роя остаётся для нас загадочной.

В первый же день после приезда Николай Степанович сходил в краеведческий музей. Молодая девушка, одетая Снегурочкой, объяснила ему, что город получил приставку Великий ещё в XVI веке – благодаря взлёту торговли через Северный морской путь, а в названии реки Сухоны ударение нужно делать на первом слоге. Больше узнать он ничего не успел, его клонило в сон. Николай Степанович вернулся в гостиницу, упал в кровать и тут же запутался в одеяле.

Сон был беспокоен и рван. Ему казалось, что он спелёнут простынёй, после краткого пробуждении приходили беспокойные сны, в которых он всё ехал и ехал сюда по зимней дороге, а потом снова путался в гостиничном белье.

Николай Степанович приехал в Великий Устюг на Новый год. Партнёр его отговорился семейными обязанностями и ласковым далёким пляжем. Поэтому Николай Степанович должен был искать покровителя за двоих, и для этого они выбрали Пчеловода. Пчеловод этот был большим политиком, и, чтобы не будить лихо, его, как медведя, звали иносказательно.

Пчеловод уже один раз приезжал в Великий Устюг – и там ему случилось откровение про Деда Мороза.

О чём говорили Пчеловод и явившейся старец в гостиничном номере, как человека в красной шубе пропустила к Пчеловоду охрана, было непонятно. Но так или иначе, Пчеловод вышел к завтраку совершенно преображённый, после чего объявил место рождения Деда всему свету.

Теперь Пчеловод, отрываясь от своих политических хлопот и появляясь в телевизоре, постоянно произносил что-то вроде: «Самые гениальные изобретения природы – это женщина, цветы и пчела. Женщина всем нам подарила жизнь, она всех нас выносила под сердцем, поэтому ей поклон и благодарность. Поэтому у всех народов везде мать особо почитается. Цветы прорастают, дают семена, и прорастают новые растения. А пчела – это главный эколог планеты».

К кому, как не к нему, нужно было идти пасечнику на поклон.

За три года, прошедшие с этого знаменательного события, рядом с городом построили резиденцию Дедушки, потом – целый комплекс гостиниц и ресторанов. В общем, в городе закипела жизнь.

Мероприятие называлось «экономический форум». Пчеловод был крут, а вот Николай Степанович был простым пасечником. Пасек, впрочем, у него было несколько, и даже сувенирно-свечной заводик был, не говоря уж о цехе фасовки. Он приехал сюда на праздник одним из первых, и только на следующий день над городом прошли три вертолёта. Они развернулись и сели на то, что летом было футбольным полем.

Это прибыл Пчеловод. Стояли поэтому повсюду на перекрёстках крепкие ребята в красных полушубках из частного охранного агентства «Карачун» (гордая надпись золотом у каждого на спине). Николаю Степановичу казалось, что спросишь их что, так они будут радостно кричать, не слушая вопросов: «Это земли маркиза Пчеловода!»

Но это не важно. Важно – процент гибели пчёл, важно – процент контрфакта на рынке. У Николая Степановича был давно выучен свой плач, и он сновал по выставкам и кабинетам, будто шествовал по проходу электрички: «Граждане пассажиры, извините, что к вам обращаюсь я! Мы, пчеловоды, стареем, за анализ пыльцы с нас хотят двести евро, китайцы левомицетин кладут безбожно, пчёл половина дохнет, а на рынке фальсификата обратно половина…» Николай Степанович и его партнёр кое-как сводили концы с концами, но устали вконец и решили пасть в ноги главному Пчеловоду. Мосты были наведены, слуги окормлены, дело было за личной встречей.

Он приехал сюда по приглашению на собственное имя, хотя и выписанному на директора какого-то завода холодильных агрегатов. Много лет жизнь внушала Николаю Степановичу, что одно вовремя сказанное слово может переменить судьбу, обеспечить карьеру или, наоборот, ввергнуть в разорение. Главное – успеть выкрикнуть это слово, рассказать важному человеку анекдот или вовсе попасться ему на глаза в нужную минуту. Примеры такие Николай Степанович знал, но все они были мимо его жизни. У него самого всё складывалось медленно и печально, будто у той вдовы на похоронах. И знакомства у него имелись, и в банях он парился с нужными людьми, но вот на пасеках это не сказывалось. Да и на заводике тоже.

Будто был он одинокой пчелой, полетевшей ходатайствовать перед людьми за своё племя. А люди всё гугукают в вышине – огромные, большие, а потом и – хлоп! – стукнут его газетой, приняв за осу. Но тут дело было верное: ляжешь под Пчеловода – всё спасёшь, а будешь в одиночку с судьбой биться – не доживёшь до весны. Да только кто откроет слово петушиное, по которому заветная дверь открывается, – непонятно.

Напарник его предпочёл пляж и внуков, а вот внуков у Николая Степановича не было. Да и детей тоже.

Николай Степанович ждал аудиенции, но она откладывалась и откладывалась. Вместо прикормленного приехал другой паладин Пчеловода, который признавал обязательство отсутствовавшего, но как-то неохотно и с раздражением.

В первый же вечер на банкете к нему качнулся бородатый человек со смутно знакомым лицом. Николаю Степановичу на минуту показалось, что он видел бородача на конгрессе или на комиссии Апимондии. Но нет, это явно был сторонний персонаж, великое имя организации международных пчеловодов ему ничего не говорило. Бородатый занимался чёрт-те чем – сельским хозяйством, русской национальной одеждой и строительством.

– Вы ведь из ячейки на заводе холодильных машин? – спросил бородатый таинственно.

Николай Степанович сделал вид, что не расслышал вопроса, а бородатый продолжил:

– Как хорошо, что Николай жив.

– Жив, и дело его живёт, – на всякий случай согласился немолодой пасечник.

– Вы знаете, что Николай-угодник и был нашим государем?

– И был умучен большевиками… Конечно. – Николай Степанович отодвинул разговор ладонью, будто надоедливую муху.

– Вы неправильно информированы, – нахмурился бородатый. – Государя спасли, он правил Англией, а потом отошёл в тень. После тысяча девятьсот тридцать шестого года, вы понимаете.

– В тридцать шестом году… Ах, ну да, я уже понимаю, согласен во всём…

– Вы видели фотографии двух кузенов? Они там в морских фуражках. Видели, да? У Николая там она немного набекрень. Николай спасся благодаря своему двойнику и родственнику, что подменил его в роковой час. Но ведь знаете что… – тут бородатый понизил голос, – ведь святой Николай и есть тот святой Николай.

Но Николай Степанович уже уходил в сторону, стараясь забыть эту бессмысленную фразу-повторение, потому что заприметил Пчеловода.

Однако хозяин жизни снова ускользнул от него.

На завтраке Николай Степанович с тревогой осмотрелся, нет ли тут прежнего безумца. Но сумасшедшего нигде не было.

У него случилась беседа с другим гостем. Был он не чужд мёда, но, как потом оказалось, в области лечения. К пчёлам он относился подозрительно. Любил до одури и одновременно подозревал в них недоброе. Типичный бесноватый муж – любовь пополам с бешенством. Прямо как к Родине.

Николай Степанович хотел сплюнуть от разочарования, но приличия победили движение души.

* * *

Вместо этого безумца на него напал другой. Этого крупного (во всех смыслах) чиновника пасечник часто видел в новостях. Там он производил впечатление рассудительного человека, а тут, почуяв беззащитного собеседника, стал тыкать Николаю Степановичу – да не на словах, а пальцем в грудь.

– Напомню вам слова великого Карамзина, – сурово сказал он. – А говорил он так: «Ятвяги были побеждены Владимиром Великим; но сей народ, обитая в густых лесах, питаясь рыбною ловлею и пчеловодством, более всего любил дикую свободу и не хотел никому платить дани».

Вы согласны с тем, что это символ русского пути? Что наша свобода сохраняется ужением рыбы и пчёлами?

– Да-да, конечно, – только и пискнул Николай Степанович.

Он уже понял, что чиновник был совершенно пьян, и, по-видимому, не первый день.

* * *

После сытного завтрака гостей вывели в огромной двор резиденции, где уже плясали скоморохи. Многократно усиленная электроникой, тренькала балалайка.

Николай Степанович вдруг высмотрел в толпе гостей Липпиха, его давнего знакомца ещё со времён, когда Николай Степанович занимался не живыми пчёлами, а убитыми иномарками. Липпих был не то немец, не то эстонец, во всяком случае прекрасно говорил на эстонском и немецком и попеременно жил в обеих странах. Они разговорились и от нечего делать стали обсуждать гостей.

– У этих мужчин – длинные руки, а у их подруг – длинные ноги.

Липпих усмехнулся:

– Прокруст говорил, что это поправимо – и первое, и второе.

Мимо них прошёл телевизионный человек, казалось окутанный тайной своих фильмов. Липпих заметил, что нет ничего более вероятного, чем конспирология. Сперва люди не верят в тайну, потом принимают её за развлечение, и вот незаметно тайна входит в их дом, приживается и начинает ими управлять. Николай Степанович согласился, что так и было с генетически модифицированными растениями, которые для пчёл…

– Пчёлы… Эта эволюция известна: сперва человек добывает мёд диким способом, уничтожая и дерево, и пчелиное гнездо, потом приходит пора устройства искусственных гнёзд в дуплах, которые как раз и называются бортьями. Затем возникает традиция колодного пчеловодства, когда пчелиные семьи селят в обрубках деревьев, и наконец наступает время ульев с их рамками и хитрым устройством.

И тут у Николая Степановича была припасена цитата из русского путешественника Небольсина, человека многих талантов, историка и экономиста, который полтора века назад говорил: «Известно, что пчёлы, разроившись в лесах и выбрав себе матку, сами прививаются… к какому-нибудь дереву – дубу, вязу или осокори. Зная это, башкиры весной, в мае, целыми деревнями отправляются в леса на поиски и, разделившись партиями, каждый сам про себя, выискивают лесины, в которых отошедший рой может поселиться. Найдя такое дерево, башкирец затамговывает его своей тамгой… и приступает к обделке борти. Пособиями в этом ему служат топор, нож и „кирем“, или широкий, пальца в четыре, ремень, выплетенный из нескольких узеньких сыромятных ремешков».

– И вот, следуя этой эволюции… – развивал Николай Степанович чужую мысль.

Но Липпих только покачал головой. Он, кажется, сразу догадался, что Николай Степанович проник сюда самозванцем, товарища не сдал, однако и заниматься чужими делами не собирался. За скрытую тайну Николай Степанович выразил Липпиху неслышную благодарность – от себя и от пчёл, разумеется.

Тогда Николай Степанович в шутку стал пересказывать вчерашний разговор (но уже без упоминания бородатого). Липпих вновь улыбался, но Николай Степанович вдруг почувствовал, что кто-то стоит рядом. Он повернулся и обнаружил, что сам Пчеловод стоит рядом и давно его слушает.

Николай Степанович стремительно закончил пассаж тем, что после войны бывший русский царь скрывался в британских колониях, и хотел было перехватить внимание Пчеловода. Но тот отчего-то побледнел и стал отступать, прячась за спины охраны. С таким трудом подготовленная встреча срывалась.

Нужная фраза застряла в горле Николая Степановича, он сделал шаг вперёд, но Пчеловода уже не было.

«Какая муха его укусила, – подумал Николай Степанович, – или, вернее, пчела?»

Знамения ему выпали дурные, но он стал надеяться, что это вовсе не та встреча, что обещана ему на этой земле сбывшихся пожеланий Деду Морозу. Для этого он и сам, как Дед Мороз, заваливал нужных людей подарками, и не может быть, чтобы они не помогли ему.

В обед гости слонялись между шашлычными рядами и рядами с оливье.

Все субъекты Федерации, даже самые южные и восточные, представили свой салат, и теперь они стояли ровными рядами в одинаковых (для порядка) хрустальных вазах. Даже какие-то буряты сочинили свой оливье с запахом степных трав и женьшенем. Между рядами бегали корреспонденты с камерами, крупным планом снимали застывшую морскую пену оливье, и Николай Степанович еле от них увернулся.

Рядом томилась уха, издавая утомительный для чувств запах, сновали официанты с икрой, краснорыбица и прочие дары северных морей образовывали государственный флаг и, кажется, несколько региональных. Водка лилась, как реки Сухона (с ударением на первом слоге) и Юг, сливаясь из графинов по разным рюмкам одновременно.

Липпиха он не нашёл, зато встретил двух американцев, с которым у него были дела по пыльце-перге. Басурмане темнили, своего интереса не раскрывали, и разговор выродился в цепочку шуток. Мимоходом Николай Степанович пошутил, что из Дедов Морозов могли бы получиться идеальные ассасины: у них удобная для боя форменная одежда и совершенно неразличимые из-за накладной бороды лица.

Но, кроме американцев, его слушали ещё двое неприметных людей в серых костюмах. Николай Степанович обратил внимание, что они улыбаются синхронно и, видимо, хорошо понимают его английский.

Помощник Пчеловода перестал отвечать на его звонки, и Николай Степанович совсем загрустил.

Вечером к нему в номер пришли те двое, назвав себя тут же забывшимися именами-отчествами. Они сказали, что из службы безопасности, которую очень интересует история про Николая Второго.

Николай Степанович хмыкнул и сказал, что ему сейчас не до розыгрышей и очень болит голова.

Но парочка в серых костюмах не отставала.

– Так откуда вы знаете про Николая Александровича?

– Ну как же, это во всех книгах есть. Все же пишут о том, что в восемнадцатом году свита Скоропадского представлялась императору Вильгельму. Он поговорил с ними, а потом попрощался и вышел. За тем местом, где он стоял, была портьера, она раздвинулась, и вошёл государь. Все преклонили колена, а он сказал, чтобы они возвращались на Украину и формировали там свои части. А когда настанет час, он сам возглавит армию и начнёт московский поход, а потом…

– Очень жаль, что вы не хотите сотрудничать, – сказал старший печально.

– Жаль-жаль, – повторил за ним молодой, – и ведь имя у него такое хорошее. А он ни в какую.

– Да я сотрудничаю, сотрудничаю! – заторопился Николай Степанович. – Я хочу! У нас одних инвестиций в пакете на двести пятьде…

Но парочка уже уходила.

За день до Нового года к нему в номер постучала Снегурочка. Одета она была довольно рискованно, и на месте Дедушки, рассеянно подумал Николай Степанович, он бы её отшлёпал. Впрочем, шлепки, кажется, входили в тариф.

– Я старенький, – сказал ей, ничуть не покривив душой, Николай Степанович. – Дай я так тебе денежку дам, свечку за меня поставишь.

* * *

Николая Степановича давно занимал вопрос, чем Дед Мороз отличается от Санта-Клауса и при чём там Снегурочка. Белобородые старики были не похожи, как советский солдат и американский: один в сапогах, другой в диковинных высоких ботинках, один в шинели, другой в курточке, у одного на каске горит красная звезда, а у другого – не пойми что. Кажется, белая и ещё какая-то сеточка, как на колготках.

При этом Дед Мороз стоит прямо и властно, а Санта – сутул, да и склонен к быстрым движениям. Для Санты естественно лезть в дымоход, Дед Мороз не приблизится к нему никогда. Он стоит посреди леса в своей шубе до пят и с магическим посохом; кому надо, тот сам должен найти его там. Если не замёрзнет, конечно.

Один – Зимний Князь, другой – Клоун.

Князь несёт смерть неудачнику или одаривает своего холопа. Клоун только лишает милости. У Князя в друзьях двенадцать месяцев, и вместе они напоминают пир короля Артура, только вместо круглого стола между ними костёр. У Санта-Клауса в подчинении маленький заводик, какие-то зелёные уроды на пожизненном найме и сложная логистика воздушно-гужевого транспорта.

Николая Степановича также занимали превращения Деда Мороза. В журналах его детства Дед Мороз был ещё и прежним годом, который должен был исчезнуть под бой курантов. Новый год представлял собой мальчика – то в шапочке с помпоном, то с лыжами; часто на этой парочке, чтобы не перепутать, писали их цифровое назначение, оттого они становились похожи на участников лыжного забега.

Уходящий год успевал перемолвиться со сменяющим его малышом и, видимо, что-то посоветовать.

Оба они были рады – уставший старик, валящийся в небытие, и мальчик, который страдал синдромом преждевременного старения. Но мальчику оставался целый год на разное, вот он и улыбался, теребя четырёхзначный номер на груди.

Ещё старик был снабжён помощницей. Снегурочку он называл внучкой, но ничто не указывало на родство – так часто обращаются старики к молодым женщинам. Снегурочка исполняла роль эльфов при Санте и одновременно оленей. Впрочем, нет, олени были замещены на трёх лошадей. Князь снега и льда был основателен и если и выбирался куда, то на русской тройке, которая, как известно, непостижимый вид транспорта. Страны и народы расступаются перед ней, хотя она и не имеет намерения доехать до границы снегов.

Кровь Деда Мороза – сладкая и пузырчатая, она льётся в бокалы новогодней ночи, а плоть его – салат оливье, и горе тому русскому человеку, кто не подойдёт к этому причастию. Ему предшествует не исповедь – скорбное перечисление недоделанных работ и невыполненных обещаний. Это исповедь наоборот, опись желаний и требований от мироздания.

Но Николай Степанович знал, что не так страшна зима, как страшно начало весны. Тревожен март, когда пчёлы голодны, и, открыв крышку улья, можно обнаружить мышь, подъевшую зимние запасы.

Да что там пчёлы! Март означал смерть для людей, у которых в погребе кончилась репа, а в новые времена – картошка.

Снег ещё в полях, и даже берёзовыми почками не наешься, не подойдёшь к весеннему причастию берёзовым соком.

Не так страшен Князь холода, как его третий дружинник, что молча греется у костра.

Николай Степанович знал это дело, потому что происходил из деревни, а там смерть родственника осенью почиталась за удачу, потому что освобождалась его доля запасов. Умерший в марте ел лишнее, в себя, а не в семью.

Но сейчас он отогнал от себя эти мысли. Пчёлы – вот суть. Ради них он сюда приехал. Настоящий пасечник понимает, что он служит пчёлам, получая в награду излишки мёда. То, что пчёлы не смогут съесть долгими зимними вечерами.

А вот глупый пасечник похож на африканскую птичку индикатор, иначе называемую мёдоуказчиком.

Она призывает своим пением зверя к пчелиному гнезду, чтобы потом, когда оно будет разорено, полакомиться остатками.

И имя ей Indicator indicator.

В детском мультфильме, название которого Николай Степанович забыл, кто-то наивно произносил: «Это индикатор, он всё понимает, но не говорит, он только меняет цвет. А хотите, я его стукну?..»

«Стукни, – думал тогда Николай Степанович. – Всенепременно стукни. Так ей и надо, этой твари».

* * *

В саму новогоднюю ночь гости пировали в большой зале отеля.

Николай Степанович физически ощущал ледяной мороз над стеклянным куполом зала. Тройные стёкла, разумеется, никакого мороза не пропускали, но Николая Степановича познабливало. «Только бы выгорело с Пчеловодом», – подумал он. И тут же его посетило ощущение, что и эту его мысль кто-то подслушал и записал.

«Господь нас наказывает тем, что наши фантазии сбываются буквально», – осторожно подумал он вслед. Или даже пробормотал вслух, потому что на него покосились.

Здесь сбываются все желания, ведь это родина Деда Мороза.

Между тем к гигантской ёлке вышла счастливая семья – так в первое мгновение показалось Николаю Степановичу. Это был высокий седобородый человек вместе с писаной красавицей. За руку они вели маленького мальчика, так же, как и они, одетого в шубу. На шапках значился год: у седобородого – уходящий, а у мальчика – наступающий. Снегурочка обошлась без цифр.

Заиграла бодрая электронная музыка, и наконец стали бить куранты.

Николай Степанович хватил водки и с тоской подумал о своих пчёлах. Он думал, как они сейчас спят в своих ульях – в кожухах или спущенных в траншеи – и не ведают пока, кто из них проснётся. Он одинок, и пчёлы – всё, что у него есть. Несколько миллионов друзей, которые лежат сейчас в своих сотах и ждут весны. Они вовсе не думают о нём, но он-то помнит про своих друзей всегда.

В этот момент его тронули за плечо: рядом стояли всё те же люди в серых костюмах.

– Николай Степанович, вам пора.

Не спрашивая ничего, пасечник пошёл с ними. Его провели по коридору мимо Дедов Морозов, что стояли на всех углах, будто часовые в подвалах рейхсканцелярии. На рукавах у них были одинаковые шевроны с надписью: «Братство Святого Николая». Серые сдали его бородачу, теперь надевшему такой же красный полушубок.

Они ступили в большую залу вместе. Зала была вытянутой, на всём протяжении украшенной лапником, а в конце виднелся стол с высокими креслами.

Навстречу Николаю Степановичу проволокли Пчеловода с заломленными за спину руками. Пчеловод как-то ссохся, будто из него выкачали воздух, и едва касался земли ногами. В одном из конвоиров Николай Степанович узнал Липпиха.

– Наш друг утратил доверие, – произнёс угрюмый бородач, одновременно давая понять, что тут всё серьёзно, и при этом намекая, что Николаю Степановичу не положено знать подробности.

«Недолго царствовал, но много начудесил», – пришла на ум цитата, но как Николай Степанович ни силился, не мог вспомнить, откуда она.

«Пожалуй, я поторопился с желаниями, – скорбно подумал Николай Степанович. – Вот ведь как бывает: рассчитываешь на мягкую зиму, не обеспокоишься, пчёл оставишь на воле, а тут… Или наоборот, думаешь… Куда ж я влез со своими ульями да с нашим заводиком?»

Два человека в красных полушубках, заросшие до глаз крашеными белыми бородами, зашли сзади и взяли Николая Степановича за плечи. Его держали очень крепко, и от этой хватки вокруг сгустились минувшие годы, когда Николай Степанович ещё не звался по имени-отчеству, а перегонял порченные наводнениями голландские автомобили вместе с калининградской бригадой. Воспоминания были неприятные, он давно научился их отгонять, и нате ж, всё вернулось в эту ночь. На аудиенцию он попал и даже Пчеловода видел, но вовсе не так, как хотелось.

Николая Степановича подвели к Деду Морозу, который стоял за большим офисным креслом вместе со Снегурочкой. Это была та самая Снегурочка, что приходила тогда в номер, только одета она была не в пример строже. Николай Степанович сказал бы даже «величаво», но говорить тут не полагалось.

Главным был не Дед Мороз.

В самом кресле сидел маленький мальчик, хмурый и недобрый.

– Зачем мне ещё один пчеловод? – капризно спросил мальчик. – Ещё один пчеловод мне не нужен. Старый уже перегорел, и хватит.

Николай Степанович покрутил головой, Дед Мороз со Снегурочкой переглянулись, причём Снегурочка отвела глаза.

– Он много знает, – произнёс откуда-то бородатый. – И про Индию тоже.

Николаю Степановичу стало нестерпимо холодно, и он ощутил прилив жалости не к себе, а к тем пчёлам, что ждут его под снегом. Издалека долго течёт его река… Справится ли со всем его напарник? Сухона… Река тут с ударением на первом слоге – зачем он это запомнил? Документы на пасеки у них в беспорядке, неловко всё получилось; хорошо, что родственников у него нет, но распорядится ли партнёр в оттепель убрать с ульев снег… Этот поток мыслей прервал мальчик.

– Мороз, дедусю? – произнесло вдруг юное создание; взгляд мальчика оставался при этом холодным и колючим.

– Мороз, внучек, Боже його помнож! – вдруг услышал Николай Степанович собственный голос. Как и почему он это сказал, из каких родовых глубин выплыли эти слова, так и не понял.

Тот Дед, что стоял за креслом, вдруг улыбнулся:

– Ну и хорошо. Оставь его, он негордый и сообразительный, пригодится ещё.

– И добрый, – вдруг добавила Снегурочка.