Таковы, скажем, песочница («формочка»), наполняемая в детских играх песком или снегом; либо сосуд и пребывающая в нём жидкость.

Летом город пахнет бензином и асфальтом – днём этот запах неприятен, раздирает лёгкие и дурманит голову, но поздним вечером пьянит и дразнит. Город, выдохнув смрад днём, теперь отдыхает.

Проезжает мимо что-что чёрное и лакированное, несётся оттуда ритмичное и бессловесное, на перекрёстке можно почуять запах кожи – от дорогих сидений и дорогих женщин.

Интересно в городе жарким летом, когда ночь прихлопывает одинокого горожанина, как ведро – зазевавшуюся мышь.

Чтобы спрямить дорогу домой, Раевский пошёл через вокзал, где тянулся под путями длинный, похожий на тоннель под Ла-Маншем переход.

В переходе к нему подошёл мальчик с грязной полосой на лбу.

– Дядя, – сказал мальчик, – дай денег. А не дашь… – и он цепко схватил Раевского за руку, – не дашь – я тебя укушу. А у меня СПИД.

Отшатнувшись, Раевский ударился спиной о равнодушный кафель и огляделся. Никого больше вокруг не было.

Он залез в карман, и мятый денежный ком поменял владельца. Мальчик отпрыгнул в сторону, метко плюнул Раевскому в ухо и исчез. Снова вокруг было пусто – только Раевский, пустой подземный коридор да бумажки, которые гоняет ветер.

Раевский детей любил – но на расстоянии. Он хорошо понимал, что покажи человеку кота со сложенными лапками – заплачет человек и из людоеда превратится в мышку, сладкую для хищного котика пищу. И дети были такими же, как котята на открытках, – действие их было почти химическое.

И с этим мерзавцем тоже – пойди пойми, заразный он на самом деле или просто обманщик.

Не проверишь.

* * *

Под вечер он вышел гулять с собакой – такса семенила позади, принюхиваясь к чужому дерьму. Милым делом для неё было нагадить в песочницу на детской площадке.

Но сейчас на детской площадке шла непонятная возня – не то совершался естественный отбор младших, не то борьба за воспроизводство у старших.

Раевский вздохнул: это взрослые копошились там – то ли дрались, то ли выпивали. Да в общем, и то и другое теперь едино.

И тут Раевского резанул по ушам детский крик. Крик бился и булькал в ушах.

– Помогите, – кричал невидимый ребёнок из песочницы, – помогите!..

Что теперь делать? Вот насильники, а вот он, Раевский, – печальный одиночка. Куда ни кинь, всюду клин, и он дал собаке простой приказ.

Такса прыгнула в тёмную кучу, кто-то крикнул басом – поверх детского писка.

И вдруг всё стихло.

– Сынок, иди сюда, – позвали из кучи.

– Ага! – громко сказал Раевский, нашаривая в кармане мобильник.

– Иди-иди – не бойся.

Отряхиваясь, на бортик песочницы сели старик и девушка, за руки они держали извивающегося мальца – точную копию приставшего к Раевскому в переходе. Левой рукой старик сжимал толстый кривой нож.

– Да вы чё? – Раевский отступил назад; собака жалась к его ногам.

– Знаешь, Раевский, – сказал старик, – это ведь мы оборотня поймали. Хуже вампира; этот мальчик только шаг ступит – крестьяне в Индии перемрут, плюнет – Новый Орлеан затопит. Он из рогатки по голубям стрелял – три чёрные дыры образовались. А сейчас мы его убьём и спасём весь мир да Вселенную в придачу.

Раевский отступил ещё на шаг и стал искать тяжёлый предмет.

– Ну понимаю, поверить сложно. Вдруг мы сатанисты какие. Но мы ведь не сатанисты! Между тем пред тобой будущее человечества. Вот к тебе нищий подойдёт – ты у него справку о доходах спрашиваешь? Или так веришь?

– А я нищим не подаю, – злобно ответил Раевский, вспомнив сегодняшнего – в переходе.

– Ладно, зайдём с другой стороны. Вот откуда мы фамилию твою знаем?

– Да меня всякий тут знает.

– Если вы не верите, то человечеству что – пропадать? Вот вас, дорогой гражданин Раевский, отправить сейчас в прошлое, да в известный австрийский город Линц. А там Гитлер лежит в колыбельке.

– Шикльгрубер, – механически поправил Раевский.

– Не важно. Что, не убить – маленького? Миллионы народу, между прочим, спасёте.

– Это ещё неизвестно – кто там вместо Гитлера будет. А в вашем деле, я извиняюсь, ничего мистического нет. Налицо двое сумасшедших, что собираются малого упромыслить. Как тебя звать, мальчик?

– Са-а-ня, – сквозь слёзы проговорил мальчик.

– Раевский, Раевский, весь мир оккупирован, они среди нас, – вступила девушка, между делом показав Раевскому колено. Колено было круглое и отсвечивало в ночи.

– Нет, не понимаю, что за «оккупация». Оккупация, по-моему, – это когда в город входит техника, везде пахнет дизельным выхлопом, а по улицам идут колонны солдат, постепенно занимая мосты, вокзалы и учреждения.

Раевский сел верхом на урну и, пытаясь вслепую набрать короткий милицейский номер в кармане, продолжил:

– Во-первых, порочен сам ваш подход. И вот почему: мы говорим об абсолютно реальных вещах – у вас мальчик и ножик. У вас могут быть доказательства ваших конспирологических идей, значит мне на них надо указать. Или сразу перейти к метафорам и шуткам, которые я очень люблю.

Иначе получается история вроде той, как если бы в моей квартире испортились пробки. Ко мне придёт монтёр и, вместо того чтобы починить пробки, скажет, что мой дом стоит в луче звезды Соломона, Юпитер в семи восьмых… Да ну этого монтёра в задницу.

Во-вторых, мы как бы живём в двух мирах – реальном, где этого монтёра надо выгнать и починить пробки с помощью другого монтёра, скучного и неразговорчивого, и втором мире – мире романов Брэма Стокера и Толкина. По мне, так лучше отделить мух от котлет. Починить материальным способом пробки, а потом при электрическом свете заниматься чтением.

Мобильный так и не заработал, а подозрительно попискивал в кармане, а мальчик, почуя надежду, забился в цепких руках парочки.

– Пу-у-cи-ик, – протянула девушка, – ну ты пойми, человечество, Вселенная, не захочешь, никто ведь не узнает. А я помнить буду – ты мой герой навсегда, а? Тебя вся мировая культура к чему готовила? Ты знаешь, как единорог выглядит?

– Не знаю я никаких единорогов, – оживившись, ответил Раевский.

– И Борхеса не читал? – язвительно произнесла девушка, но её перебил старик:

– Дорогой ты наш товарищ Раевский, ты убедись сам – мы этому оборотню сейчас ножом в голову саданём, он сразу обратится в прах – вот оно, решительное доказательство.

– Это детский сад какой-то прямо. Вы ребёнка сейчас зарежете, а потом уж обратного пути не будет. А принцип Оккама никто не отменял. Он, я извиняюсь, замечательный логический инструмент. И работает вполне хорошо и в том, и в этом случае. Никого мы резать сегодня не будем. Сейчас вы мне ещё сошлётесь на процессы над ведьмами, что были в Средние века – и о которых вы знаете всё по десяти публикациям газеты «Масонский мукомолец», пяти публикациям в «Эспрессо-газете» и одной – в журнале «Домо́вый космополит». Увеличение числа конспирологических версий ведёт к превращению человека в параноика. Или в писателя…

Раевский в этот момент оторвал наконец от урны длинную металлическую рейку и, размахнувшись, треснул старика по голове.

Девушка вскрикнула, а мальчик упал на песочную кучу.

– Беги, малец! Фас, фас! – завопил Раевский, хотя его такса уже и так визжала, дёргая старика за штанину.

Девушка, разрыдавшись, спрятала лицо в ладонях.

Мальчик удирал не оборачиваясь. Он бежал резво, шустро маша руками и совершенно не касаясь ногами земли.