Скотту, наверняка, должно быть стыдно за то, что от него, видимо, так и несёт вайбом грустного одинокого неудачника, что его коллега настаивает, чтобы он пошёл третьим колесом на свидание с его девушкой.

— Да ладно, чувак. Это же комедийное шоу. И, без обид, но мы работаем вместе годами, и я видел, как ты смеялся, ну, раза два.

С кем угодно ещё Скотт мог бы прикрыться своей работой, ради чего ещё он терпит адские часы нагрузки и бесконечный стресс третьего года ординатуры в приёмном отделении, если не ради железобетонного оправдания, чтобы сливаться с любых социальных активностей?

Но, очевидно, этот номер тут не пройдёт, потому что Джейсон делает то же самое, что и Скотт, и при этом каким-то образом умудряется иметь целую жизнь за пределами больницы.

И ещё он вступил в беговой клуб, оказывается, о чём Скотт узнал за первым из двух «бесплатных» напитков, прилагающихся к билету на сегодняшнее стендап-выступление.

— Ты никогда не был в «Досадно, но ладно»? — девушка Джейсона, Эмили, качает головой, потому что прямо перед этим Скотт признался, что он вообще-то из Чикаго.

Один из немногих счастливчиков, которым удалось попасть на ординатуру в родном городе.

Скотт морщится. Он понимает, что это почти преступление. В Чикаго отличная — легендарная — комедийная сцена. Он просто… как-то особо не находит времени… наслаждаться подобными вещами. Стоп. Блядь. Так не может быть.

Он хотел стать врачом с семи лет, с тех пор как у его младшей сестры Бет диагностировали лейкемию. Она в ремиссии уже пятнадцать лет, но Скотт никогда не забудет, как они с родителями ездили к ней в детскую больницу.

Сначала ему казалось, что врачи страшные — в своих масках и ослепительно белых халатах. Но однажды доктор Франклин зашёл в палату, показал родителям какие-то графики и сказал, что Бет можно забирать домой. Это был лучший день в жизни Скотта. До сих пор остаётся таковым.

Немного кривя душой можно признать, насколько он недооценил, сколько нужно сил, чтобы добраться до этих редких моментов, когда можно стереть тревогу с чужого лица, видеть, как человек выдыхает с облегчением. Большую часть дней, особенно в последнее время, кажется, что на это уходит всё. Каждая капля его энергии. Каждый луч оптимизма, который у него ещё остался.

Не помогает и то, что сейчас декабрь. Что он просыпается и возвращается домой в холодную, бесконечную темноту. Он уже не помнит, когда в последний раз чувствовал тепло солнца на своём лице.

Скотт боится, что забывает, как быть нормальным человеком. Как будто уже не он носит свои скрабы¹ и халат, а они носят его.

К слову об одежде, он попытался приодеться к этому выходу и, оглядевшись, понимает, что переборщил. Джейсон и Келли выглядят нормально, но оба в кроссовках.

Тупые оксфорды Скотта всё время прилипают к полу перед импровизированным баром клуба. Он даже не уверен, что это за липкая субстанция. Надеется, что пиво. Здесь слишком темно, чтобы разглядеть.

Он щурится, пытаясь понять, сколько здесь поставили складных стульев. Пятьдесят, может? Он столько времени проводит под яркими люминесцентными лампами, что его сетчатка просто не понимает, что происходит.

Сцена приподнята, но занавеса нет. В центре одиноко стоит микрофон. Скотт с удивлением осознаёт, что даже не знает, кто сегодня выступает. Не то чтобы он в теме — очевидно.

— И какие у тебя планы на Рождество? — спрашивает Эмили, делая ещё одну смелую попытку завести разговор, прислоняясь к своему парню с такой лёгкой интимностью, что у Скотта внутри что-то сжимается от слабой, приглушённой тоски.

Дело не в том, что Скотту не хватает прикосновений. Он прикасается к людям по двенадцать часов в день, четыре дня в неделю. Но эти люди ранены или больны или, когда он уже ничего не может сделать, умирают. Прошло много времени с тех пор, как он касался кого-то просто так, не задумываясь, просто потому что это приятно.

— Я работаю в канун Рождества, — отвечает он, нарочито скривившись, чтобы опередить их жалость.

Честно говоря, он сам вызвался. У Келли и Маршона есть дети, а Дереку нужно лететь больше двадцати четырёх часов, чтобы навестить родителей в Австралии. Родители Скотта живут в сорока минутах, в пригороде, он и так видится с ними раз в неделю за воскресным ужином. Кроме того, младшие брат и сестра приедут из других городов со своими супругами и детьми. Его бывшая комната и диван в гостиной уже заняты. Со всеми он увидится двадцать пятого.

— Уф. Сочувствую, чувак, — говорит Джейсон. — Я в этот раз отрабатывал День благодарения.

Скотт ценит, что Джейсон по-настоящему его понимает, но таким образом они невольно заходят ещё в один тупик разговора. Он несколько секунд пытается придумать, что сказать, чтобы разрядить обстановку, и, ничего не найдя, просто спрашивает, где туалет.

Джейсон сжалился над ним и указывает большим пальцем в сторону коридора в глубине.

Проблема в том, что здесь три двери, и ни на одной нет таблички. Это похоже на угрозу безопасности или нарушение строительных норм, но Скотту не хочется быть тем самым занудой в первый раз за вечность, когда его вообще куда-то позвали. Он наугад пробует первую дверь и получает в лицо поток ледяного воздуха.

— Ой, извините, — автоматически говорит он женщине, сидящей на бордюре к нему спиной.

На ней один из тех огромных пуховиков, которые напоминают зефир.

Скотт уже собирается ретироваться тем же путём, но замечает, как она дышит.

Быстро. Поверхностно, так, по его опыту, часто дышат люди перед панической атакой.

Женщина поднимает голову. Каштановые кудри растрёпаны там, где она только что теребила их пальцами.

— С вами всё в порядке? — спрашивает Скотт, потому что выключить в себе врача он не может, даже если бы очень захотел.

— Всё нормально. Просто дышу свежим воздухом.

Она одаривает его слабой натянутой улыбкой и снова отворачивается.

Он слышит, как она берёт дыхание под контроль, медленно вдыхает через нос, задерживает дыхание на тот же счёт, а потом выдыхает через рот на — раз, два, три, четыре.

Коробочное дыхание².

Значит, это у неё не первая паническая атака.

Скотт решает задержаться на минутку, чтобы убедиться, что худшее позади, хотя на улице жутко холодно. Но держится на расстоянии, прислоняясь спиной к ледяной кирпичной стене, чтобы она не чувствовала себя зажатой.

Она снова поворачивает голову, видит, что он остаётся, и чуть вытягивает шею, чтобы на него взглянуть.

— Просто…

— Да?

Он мельком отмечает, что она красивая. Большие карие глаза с длинными чёрными ресницами и высокие скулы, розовые от холода, но эта мысль толком не задерживается у него в голове, потому что он всё ещё переживает, удалось ли ей совсем предотвратить паническую атаку.

Женщина подносит большой палец к губам и прикусывает ноготь.

— Ты когда-нибудь задумываешься, ну, обо всех своих жизненных решениях?

Скотт смотрит вниз — это что у него прямо на лбу написано?

Ни один незнакомец никогда раньше не спрашивал его о чём-то таком глобальном, прямо в лоб.

— Да, — говорит он, и признание выходит быстрым и на редкость приятным. Потом, смутившись, добавляет: — Время от времени.

— Правда? — женщина прищуривается, словно не верит ему. — Ты выглядишь как человек, у которого всегда всё под контролем.

— С чего вдруг?

Помимо воли, Скотту приятно. Вот почему Бет постоянно называет его «слишком старающимся».

Незнакомка наклоняет голову, изучая его.

— Возможно, дело в чиносах.

Скотт ничего не может с собой поделать, и смеётся. Звук отскакивает от стен пустого переулка перед ними эхом, где из мусорного бака торчит пластиковый олень, а его красный нос мигает всё с большими и большими промежутками, явно батарейки доживают последние дни.

И, возможно, Джейсон был прав — действительно немного похоже на то, как будто он вычищает паутину изнутри, где-то вокруг рёбер.

От кого угодно другого такое замечание могло бы его немного задеть. Но в этой женщине, в том, как она это говорит, есть что-то такое, из-за чего её слова звучат скорее задумчиво, чем осуждающе.

— Думаю, конец календарного года по умолчанию делает всех хоть немного рефлексирующими, — предлагает он.

— Наверное, так и есть, — кивает она. — Плюс, Рождество по своей сути меланхолично.

— Да?

Скотт топчется на месте, пытаясь разогнать кровь по ногам. Они точно говорят про один и тот же праздник?

— Ну, не целиком, конечно. Есть куча приятных моментов. Украшения, музыка, — она загибает пальцы, эффект немного смягчают варежки цвета шалфея, — все эти сладости. Подарки, если повезёт. Но ставки слишком высоки. Слишком много потенциала для разочарования. Для того, чтобы планы развалились.

— В приёмном всегда ад в праздники, — признаётся Скотт.

— Да, — говорит она, с размаху хлопнув себя по бедру. — Я тоже где-то это читала.

Он улыбается. Её дыхание вернулось к нормальному, здоровому ритму.

— Вот почему тебе и нужна влюблённость.

— Прошу прощения? — Скотт подаётся вперёд, не уверенный, что расслышал правильно.

— Ох, — она заправляет волосы за уши и отводит взгляд. — Просто рабочая теория.

— Мне бы очень хотелось её услышать.

— Да?

Она снова смотрит на него, улыбка неуверенная, вопросительная.

Скотт отталкивается от стены и опускается рядом с ней на бордюр.

— Пожалуйста, говори. Мне нужно знать.

— Ладно, — начинает она, приободрившись от его близости. — Знаешь Рождество — худшее время года, для одиночки?

— А как же День святого Валентина?

— Нет, — твёрдо говорит она. — Распространённое заблуждение. День святого Валентина просто кишит потенциалом для милых случайных встреч. Прям переливается через край. Куда ни пойдёшь — можешь наткнуться на любовь всей своей жизни. Пекарня? Цветочный? Гончарная мастерская? Ооох, автобусная остановка, вы попали под дождь вместе?

Она делает маленький жест воздушного поцелуя.

Скотт совершенно, безнадёжно очарован.

— Но если ты одинок на Рождество? Забудь про всё, — она взмахивает руками вверх, едва не задевая его по носу. — Никакой милой случайной встречи у тебя не будет. Всё! У всех уже есть планы. Тебе остаётся только дотянуть до новогодней ночи. Даже в приложениях тишина. Влюблённость — твой единственный спасительный вариант.

— Очень убедительная аргументация.

— Спасибо, — она чуть поднимает подбородок, выглядя, как ему кажется, довольной.

— У меня есть своя рабочая теория, — говорит он.

Обычно ничем подобным он бы не делился. Но Скотт слишком наслаждается разговором, чтобы его обрывать.

— Правда?

Она всё так же смотрит на него, как будто он всё время оказывается не таким, как она ожидала.

Ему нравится её удивлять. И, как оказалось, самого себя тоже.

— Я игнорирую Рождество. Отношусь к нему как к любому другому дню. Нет ожиданий — нет и разочарований.

— Логика ясна, — соглашается женщина, но по нахмуренным бровям видно, что её не так просто переубедить, как его. — Но всё равно ведь тянет, да?

Она разворачивается к нему, и у Скотта больше нет ни одной причины игнорировать то, насколько она хороша собой. Теперь его начинает волновать собственное дыхание.

— Представь, что просыпаешься рождественским утром и получаешь именно то, чего хочешь.

Скотт трясёт головой, как в тумане. От холода, он уверен.

— А если я не знаю, чего хочу?

Это признание кажется заботит больше самого праздника или конца года. Впервые он вслух говорит о том, что почти добился цели, к которой шёл всю жизнь — стать врачом-ординатором высшей категории, и не имеет ни малейшего понятия, что будет делать, когда наконец достигнет этой цели.

— Знаешь, — говорит загадочная женщина с такой уверенной интонацией, что спорить невозможно. — Тебе просто нужно быть честным с самим собой. Оно само придёт.

Скотту хочется спросить её имя. Спросить, с кем она сюда пришла. Ему хочется спросить, чего она хочет на Рождество.

Но дверь за их спинами открывается, порыв ветра с грохотом бьёт ту о стену, и они оба вздрагивают.

Скотт не заметил, как сильно они придвинулись друг к другу. Когда он отступает назад, холод снова накрывает его всего, и начинают стучать зубы.

— Пайпер? — спрашивает женщина в гарнитуре, стоящая в дверях. — Ты выходишь через пять минут, детка.

— Что бы это ни было, — его незнакомка, Пайпер, произносит тихо на ухо, кладя руку ему на плечо, пока поднимается по ступенькам, — надеюсь, ты это получишь.

И потом она ныряет во тьму, а из динамиков, с металлическим призвуком, раздаётся объявление, просящее зрителей занять свои места.

Скотт сталкивается с Джейсоном и Эмили в коридоре, они как раз вышли его искать.

— Что случилось? — спрашивает Джейсон, когда они усаживаются на места в третьем ряду. — Ты пропал на целую вечность.

— Я заблудился, — признаётся Скотт.

У него колотится сердце всё выступление стендапера на разогреве. А потом она выходит на сцену, в, он сглатывает, чёрном кроп-топе вместо пуховика.

— Леди и джентльмены, Пайпер Сэдлер, — объявляет диктор.

А Пайпер машет рукой и берёт микрофон.

И если бы Скотт не видел её снаружи, несколько минут назад, с прерывистым, частым дыханием, он бы никогда не поверил в её паническую атаку, когда она погружается в рассказ о том, как по ошибке открыла посылку, предназначенную её соседу, а внутри оказалась секс-игрушка, что она вообще когда-либо в жизни нервничала.