Я бреду по саду. Снег уже растаял, но ветер швыряется в лицо пригоршнями дождя. Плащ и туника спереди промокли до нитки. Я тащу топор. Он совсем новый, с хорошо сбалансированной рукоятью. Я замахиваюсь и опускаю топор вниз. Когда железный зуб впивается в кору, мамино дерево печально стонет. Петрониллу забрали. Я бы молилась, молилась, молилась за нее, но от этого никакого толку. Будь моя воля – я затянула бы черным крепом все, что с ней случилось, все, что еще случится. Погасила бы все фонари. Обрушила бы ночь на этот город. Поют колокола Святой Марии, а я снова и снова с размаху опускаю топор, пока мамино дерево не сдается и не падает в реку. Вероятно, его унесет течением, но спасение уже невозможно. Я нагибаюсь, хватаю ствол и оттаскиваю от быстрой воды.

Меня отвлекает детский смех.

Базилия сидит на схваченной морозом земле. На голове у нее капюшон из неокрашенной шерсти.

Она поглаживает свой расстеленный на земле белый плащ.

Пусть кто-то другой порубит на дрова эту рябину. Я сажусь рядом с малышкой, воздух вокруг пахнет морозом и льдом. Я стерла ладони, идет кровь. Она снимает капюшон, открывая мягкие темные волосики.

– Мама? Сара?

Я не могу даже языком пошевелить. Я не знаю, как сказать такой крохе, что люди Ледреда бросили ее маму и сестру в темницу.

Она протягивает ручки и показывает мне котенка – рыжего, с янтарной головой и умными глазками. Базилия прижимается к нему щекой. Я поддерживаю ее за локти, мы поднимаемся. Она улыбается во весь рот и смотрит то на меня, то на котенка; взгляд ее полон обожания. Она стоит лицом к реке, но спиной прижимается к моим ногам.

Я вижу, что солнце уже касается неба кончиками пальцев. Нам пора.

– Базилия, – спрашиваю я, – хочешь посмотреть Дублин?

Она качает головой.

– Котик останется здесь, – говорю я ей.

Она прижимает котенка к груди. Он извивается, пытаясь вырваться из ее крепкой хватки. Я забираю зверька, ставлю на землю и уношу вопящее дитя через боковой вход на улицу, где нас уже ждет повозка.