Я крошу прошлогодний хлеб птицам, рассыпая его по всему саду. Возможно, они наедятся проросшей в нем плесени и сойдут с ума, начнут нападать на собратьев и повыдергивают им все перья, отчего те навсегда застрянут в моем саду, утратив способность летать. Слуги уже разбросали весь свой хлеб, так что в саду теперь пируют полчища скворцов, воробьев и жирных голубей – они клюют сухие объедки, черствые крошки, из которых ушла жизнь и доброта. Сегодня Ламмас[6], мы собираем первые фрукты, выбрасываем старый хлеб, чтобы испечь новый. Маленький францисканец запретил проводить праздник первого урожая в церквях, потому что, по его мнению, люди слишком уж радуются и веселятся, но нас не остановить. С соседней улицы доносится смех. Нам не нужен священник. Каждая семья в состоянии самостоятельно поблагодарить землю.

Петронилла стоит у реки и бросает хлеб уткам, гребущим против течения. На ее бедре сидит малышка Базилия. Прелестнейшее дитя, первые слова уже расцветают на ее губах, хотя ей не исполнилось и года. Взгляд ее темных глаз жадно впитывает все, к чему обращается, и смотрит она с таким превосходством, которое переплюнет даже мое. Она тоже смугла, как и ее отец-флейтист, но ее кожа чуть светлее, чем у него, а волосы чуть бледнее, чем у матери. Летнее солнце румянит ее щечки. Я не дам Базилии прожить короткую и полную боли жизнь, это уже решено. Я спасу ее. Я вписала их обеих в завещание – да, это мелочь по сравнению с тем, что достанется Уиллу, но гораздо больше, чем любая служанка или дочь служанки когда-либо получали.

Уилл тоже с нами. Он пришел поделиться слухами, льющимися из церковных дверей по всему городу. Так сейчас выглядит круговорот наших бесед. Он приходит с дурными вестями, а я только их и жду. Он втайне гневается на меня: я вижу это по тому, как кривится его рот, когда он пересказывает мне гаденькие истории, которые плетет обо мне тот маленький францисканец, а потом остальные священники – как, впрочем, все церковники – разносят его байки быстрее любого булочника. Все это так забавно. Все так бессмысленно – вот только люди вцепились в эти сплетни и, похоже, даже поверили им. Говорят, я ведьма, и это не имело никакого значения до появления маленького францисканца, но теперь он рассказывает людям и своим служителям, что ведьмы заключают союз с дьяволом. Правда, подобные разговоры пока ведутся шепотом. Может, они и утихнут, как гаснет свеча на ветру, если в этих байках не будет никаких зацепок; к тому же я постаралась, чтобы сплетники не обошли вниманием и других людей. Моих соседей и знакомых – я выбирала практически наугад. Тех, кто меня раздражал. Тех, кто не выплатил долг. Тех, кто случайно перешел мне дорогу в неудачный день. Я просто как бы выбалтывала кому-то из слуг или охраны сплетню, которую нужно было разнести по городу.

Я вижу, как Уилл поднимает Базилию на руки, а она колотит его по лицу. Петронилла тянется к дочери, не давая ей бить сына хозяйки. Они втроем склоняются друг к другу, почти соприкасаясь головами, на мгновение кажутся настоящей семьей, и мне хочется кричать. Я машу им, но меня не видят. Они стоят, смеются, их хохот пугает взлетающих уток. Уилл отдает Базилию матери и идет по тропинке ко мне, а я в очередной раз поражаюсь его огромному росту, бороде, морщинкам, которые рассыпаются вокруг глаз, когда он улыбается. Он наклоняется поцеловать меня, и мне приходится тянуть руку и гладить его по голове, чтобы убедиться, что он настоящий, что этот человек – мой ребенок.

– Осторожнее, мама, – говорит он. – Будь благоразумна.

– В чем ты меня подозреваешь?

Он подмигивает и прижимается щекой к моей щеке.

– А теперь я не откажу себе в удовольствии выразить почтение моему лжеотцу, чтобы он мог заплатить мне за преданность.

Он отстраняется и, насвистывая, идет к постоялому двору.

Я спускаюсь к Петронилле и Базилии. На фоне бурной реки они кажутся такими маленькими. Петронилла глядит вниз по течению, ее внимание приковано к уплывающему листику, а Базилия машет мне пухлым кулачком. Она разжимает пальцы и показывает монету, но я ее забираю, чтоб девочка не сунула ее в рот и не подавилась. Наверное, это Уилл ей дал. Завел бы собственных детей, тогда бы и сам понимал. Базилия недовольно рычит, и я наклоняюсь сорвать ей золотую водяную лилию.

– Так-то лучше, – говорю я, подавая цветок, но она швыряет его в меня, а потом, после короткой гневной паузы, хохочет.

Петронилла все еще смотрит на воду. Ее профиль – круглый ясный глаз, щека, с которой сходит румянец, чуть съехавший набок платок – выглядит одновременно и просто, и дико. Сейчас она не поддается переводу ни на один язык, и я знаю, что никогда не пойму ее по-настоящему, но, боюсь, она видит меня лучше, чем я сама.

– Я хочу выдать тебя замуж за Феликса, – говорю я.

Она трясет головой, словно пытается проснуться.

– Вы хотите продать меня человеку, которого наняли сворачивать головы?

– Быть незамужней опасно.

– А лежать на брачном ложе – нет? – спрашивает она, поворачиваясь ко мне и глядя в глаза с невыразимо спокойной рассудительностью.

Базилия дергает ее за платок. Я забираю девочку из материнских рук, она возится, уверенно устраиваясь поудобнее. Сильный ребенок. Наверняка доживет до совершеннолетия. Я стискиваю ее, и она визжит. Я шепотом извиняюсь, и мы обе смотрим на воду, от которой никак не отводит глаз ее мать. Мне так хочется, чтобы мы все вместе сейчас оказались на излучине реки – чтоб она была мокрой после купания, и мы просто нежились на солнце. Там бы я могла ей что угодно рассказать. Я бы сказала, что все не так просто, что все пошло не по плану. Там, на берегу реки, я бы могла забыть о своем положении и поцеловать ее, но мы не там, мы здесь – на улице орут кошки, в какой-то из комнат плачет ребенок, а каменная дорожка, на которой мы стоим, принадлежит мне, а не ей.

Садится солнце. Река раскалывается на красные сполохи. Я утыкаюсь лицом в шейку Базилии. Она пищит, я отдаю ее матери. У Петрониллы какой-то слишком ясный взгляд, в глазах блестят жутковатые искры. В этом взгляде лишь ровное спокойствие и никакого страха.

Она берет меня за руку, и мы какое-то время просто стоим на месте, наблюдая, как стремительные речные воды спешат к морю.

✣ ✣ ✣

Из конторы доносятся мужские голоса. Дверь распахнута. За ней стоит Уилл – он оглядывается, смеется, потом поворачивается к двери, прямо ко мне; он не видел, как я подошла. Смех сменяется серьезностью. В его глазах – холод и ярость, а при виде меня губы сжимаются в тонкую линию. Он кивает, выходит в коридор, кладет мне на плечо крепкую руку и направляется на улицу. Я знаю, что ле Поэр говорил обо мне – и наверняка что-то вульгарное. Чтобы смириться с моим превосходством в работе, ему приходится цепляться за мою женственность, за мое тело, за те фокусы, с помощью которых я привязала его к своему дому. Он сидит на моем стуле, его ноги лежат на моем столе. Перед ним открыта моя приходно-расходная книга. В этот момент – как и в любой другой – его и превозносят, и поносят все, кто слышал его имя, но я не делаю ни того, ни другого, за исключением случаев, когда, скрепя сердце, принижаю себя, рассказывая нужным клиентам восторженные байки о его доблестных деяниях. Он проводит пальцами по своей густой шевелюре всех оттенков черного и белого. Как ни странно, мне тоже хочется коснуться его волос, проворковать ему на ухо что-то нежное, чтобы он положил голову мне на колени и слизывал гусиный жир с моих пальцев. Я подхожу к нему, не закрывая двери. Он даже не вздрагивает, когда я спихиваю со стола сперва одну его ногу, потом другую, и его ступни громко шлепаются на пол. Он хватает меня за запястья и притягивает к себе. Сажает к себе на колени; я повинуюсь. Это так пикантно, даже мило – как он танцует между желанием быть вожделенным и потребностью утвердить свою власть надо мной.

– Я могу тебя прикончить, – сообщает ле Поэр с детской улыбкой.

– Ты не сможешь, – отвечаю я. – Ты – не я.

Он смеется, как будто я сказала что-то смешное, как будто женщина не может представлять угрозу. Я тоже смеюсь. Смеюсь, потому что он меня обожает и ненавидит. Мне хочется его укусить, но я закрываю глаза и жду поцелуя. В такие моменты рядом с ним я снова чувствую себя девчонкой.