– Алиса, проснись.

Лицо Ричарда освещает лампа: он держит ее в руке и надсадно кашляет, прикрывая рот свободной ладонью. Вокруг глаз лежат тени, а сам он худющий, почти прозрачный. Он обнимает меня, гладит по спине.

– Мне снилось, что я задыхаюсь, – говорю я. – Грудь сдавило – не продохнуть.

Он гладит меня по голове.

– На тебя кошка запрыгнула.

Я смеюсь.

– Знаю, что не надо пускать котов в дом, но не могу себе отказать. Люблю я их. Они мне подарки приносят. То малиновку, то синицу, то жаворонка, то дрозда.

– Думают, что тебя нужно подкармливать.

Он ловит ртом воздух. Ему теперь так трудно разговаривать. Я сжимаю его ладонь, пока он не восстанавливает ритм дыхания. Он улыбается, благодарно поглаживает меня по щеке. Он будет молчать до утра.

– Коты приносят птиц тебе, Ричард. Я велела кухарке запечь нескольких в пирог. Самых свежих.

Его глаза бликуют черным. Заглядываю в его зрачки. Я столько лет ждала, когда он скажет, что знает, чем я занималась в странной темноте этой комнаты, что он знает, какой девочкой я была – наполовину боящейся, наполовину любящей отца, и что эта девочка озлобилась на мужчин, но не перестала нуждаться в их преданности.

Он мягко притягивает меня к себе, прижимает мою голову к своей груди, и я слышу, как с перебоями бьется его сердце. Я стискиваю его крепче, чем следовало бы. Пытаюсь удержать его. Пытаюсь не дать ему покинуть меня.

✣ ✣ ✣

С мертворожденной улыбкой он спрашивает:

– Любимая, ты слышишь сверчков?

Я целую его ладонь.

– Сейчас позову слугу.

– Принеси фонарь, – говорит он. – Так темно.

Он угасает. Он угасает день за днем. Такой добрый человек не может не угаснуть. Я кормлю его самыми лучшими сладостями от нашего поставщика провизии, цукатами в меду. Он кивает, благодарит меня, но на самом деле только притворяется, что ест их. Когда он засыпает, я выгребаю из-под подушки все, что он спрятал.

Его налитые кровью глаза умоляют меня несколько месяцев подряд. Он указывает на мой сундук. Я отказываюсь, отказываюсь, отказываюсь. Я делаю вид, будто не понимаю, чего он хочет, но он продолжает бросать на меня настойчивые взгляды, и мы оба знаем, что я прекрасно его понимаю. В конце концов он кашляет кровью, и этой крови слишком много. Позже, пока он, бледный, лежит и спит, я размешиваю в воде тисовые хвоинки и даю ему выпить, когда он просыпается, – чтобы смерть пришла скорее. Он пьет, взгляд его теплеет. Я забираюсь к нему в кровать и прижимаюсь ухом к его груди.

Все хорошее должно умереть. Поэтому я до сих пор жива.