– Твой отец.

Роджер Аутлоу перешагивает через укрытые соломой грядки и клумбы. Я отворачиваюсь от него, поправляю платок, расстегиваю и застегиваю накидку. Я знаю Роджера, как знаю сам Килкенни. Я прошла по всем его дорогам. Мы вместе гуляли у реки и придумывали себе будущее, поедая цитрусы под неутомимым солнцем, охлаждая ноги в лазурном море, и за нами присматривала моя служанка Альма, недовольно морщась и сердясь, что я вытащила ее из теплой кухни. Однажды мы сбежали от нее и помчались прочь через луг, ловя ладони друг друга, изредка хватаясь за туники и отпуская на бегу. На краю леса мы рухнули на землю и расхохотались, отчего в небо с карканьем взмыла стая ворон. Мне было четырнадцать, ему семнадцать. Я страстно желала, чтобы он взобрался на меня, хотела ощутить его вес и напор. Я ждала, слушая его тяжелое после бега дыхание, но мы и дальше просто лежали рядом, не касаясь рук друг друга, ничего не касаясь, и смотрели на плывущие облака, пока не замерзли, а потом неспеша пошли обратно в город.

Сейчас по реке медленно проходит баржа.

– Выходите за меня, миледи! – кричит рыбак.

– Я тебе не миледи! – кричу я в ответ. – И за такого, как ты, никогда не пойду.

Он шутовски причитает, сжимает кулаки и трет глаза.

– Я пришел, как только узнал, – раздается из-за спины голос Роджера.

Рыбак машет рукой, баржа скрывается из виду.

Я оборачиваюсь к Роджеру, пытаюсь улыбнуться. В детстве его щеки покрывали веснушки, ноги казались слишком большими, словно лапы, а глаза – огромными и коричневыми, как у щенка. Теперь веснушки поблекли, ноги уже не походили на лапы, но глаза по-прежнему такие юные, такие нежные и озорные – даже сейчас, когда он явно старается быть серьезным.

– Что узнал? – спрашиваю я.

– Твой отец…

– И что же со стариком?

– Он болен, – говорит Роджер. – Ты послала за знахаркой или лекарем?

За ним – постоялый двор, серый и громоздкий. Однажды он станет моим. Однажды он принесет мне больше монет, чем отец когда-либо мечтал. Я смотрю на Роджера. Однажды – пусть он ни разу и не признался, что желает этого, – он станет куда влиятельнее, чем его старший брат, ростовщик Уильям Аутлоу.

– Ты что-то замышляешь, – говорит Роджер.

– У меня к тебе предложение, – отвечаю я и тащу его за руку к рябине, где нас не увидят посторонние.

Он склоняет голову набок.

– Не уверен, что хочу заключать сделку с человеком вроде тебя, Алиса.

Он произносит мое имя наполовину смешливо, наполовину торжественно. Я чувствую на себе его взгляд и подхожу поближе. От него пахнет лошадьми и яблоками.

– Это как раз я рискую, – отвечаю ему, – предлагая сделку преступнику.

– Шутишь над моей фамилией[1], да?

– Конечно да. А теперь отвечай.

– Что с твоим отцом?

Я затыкаю ему рот поцелуем. Его губы на вкус как миндаль. Мой язык скользит по его зубам. Его руки лежат на моих плечах. Мои – на его шее. Мы касаемся друг друга, как перья в птичьем крыле, но он убирает мои руки и отодвигается от лица.

– А с тобой что? – спрашиваю я.

Он потирает нижнюю губу. Свою пухлую теплую губу. Его взгляд бегает по моему лицу, словно ищет признаки шутки.

Я не могу отдышаться.

– Меня не проведешь, – говорит он. – Ты знаешь, что у меня есть свои планы, за пределами Килкенни.

– А ты знаешь, что у меня тоже есть планы, но сперва я должна выйти замуж.

– Чтобы разбогатеть, не обязательно вступать в брак, Алиса.

– Тебе нет, а мне – да.

Мы стоим рядом и глядим на реку. Я вспоминаю все эти годы, когда мы бок о бок учились считать монеты, посмеивались над монахом, наступившим в собачье дерьмо, шепотом обсуждали хапуг-торговцев, ждали, когда повзрослеем, однако его ждать я больше не могу. Я высматриваю баржу вверх по течению, но ее не видно. Моя левая нога отбивает неровный ритм. Я поворачиваюсь и вдруг ощущаю касание его руки к моей, но стряхиваю его ладонь, иду по тропинке к постоялому двору, прохожу в открытую дверь, захлопываю и прижимаюсь спиной к ее деревянному полотну, надеясь услышать, как он стучится, как его губы признают ошибку, но за дверью ни звука, так что я отступаю, мчусь по коридору и оказываюсь в конторе, где мой отец больше не сидит на своем троне.

✣ ✣ ✣

Две недели назад Альма принесла мне миску похлебки.

– Отнеси отцу, – сказала она. – Это рецепт твоей матери.

После смерти мамы Альма взяла на себя заботу обо мне. В те редкие дни, когда я простужалась, она заваривала мне щавелевую воду – подышать паром. Когда я впервые закровоточила, она показала, как подкладывать ветошь. И она неизменно следила за моим отцом.

– Чем дольше ждешь, – сказала Альма, – тем сложнее решиться.

Я отдала ей миску обратно.

– Лучше ты.

Она пожевала губу и кивнула.

– Да, госпожа.

✣ ✣ ✣

Отцовская кровать чудовищно огромна. Сам он – крошечная голова на гигантской подушке. Он храпит. Пламя свечи дрожит и гаснет. Рядом сидит кошка и вылизывает у себя под хвостом. На приставном столике стоит недоеденная миска супа. Я ухожу, и мысли бегут впереди меня.

✣ ✣ ✣

Контора Уильяма Аутлоу широка, просторна и освещена множеством ламп. Он сидит за столом, склонив голову, и неторопливыми изящными движениями что-то пишет в учетной книге. Я всегда видела его издалека: в ратуше, когда он неспешно поднимался по ступеням, в церкви, когда он задумчиво молился, в конторе моего отца, когда он говорил низким и торжественным голосом; но его лицо всегда смягчалось, когда он встречался с Роджером. Разница в возрасте братьев – семнадцать лет, и они отличаются друг от друга, как гончая от голубя, но, несмотря на это, ничто не может их разлучить. Кроме, пожалуй, меня.

Теперь же я стою у него в дверях в красивой позе. Вечерний свет ниспадает мне на плечи, однако он не отрывается от книги и потому не видит ни поворота моей головы, ни огромных глаз, ни крепких рук и ног, которые едва скрывает туго подпоясанная синяя туника.

– Чем могу быть полезен? – спрашивает он, наконец удостоив меня взглядом.

Он не встает из-за стола, так что мне остается прекратить красоваться и подойти к нему. Сегодня я надела все свои браслеты, и они выразительно звенят. Я окидываю взглядом пол, стараясь приметить, нет ли в нем щелей, намекающих, что под ним находится денежное хранилище. Он кажется человеком традиций, которому необходимо держать свои сокровища прямо под ногами – в безопасности, но с риском, что они отсыреют и потускнеют. Отец хранит деньги за стеновыми панелями в конторе, куда мало кто догадается заглянуть.

Останавливаюсь перед столом Уильяма Аутлоу.

– Я выйду за вас замуж, – сообщаю я.

Он ничего не говорит, просто смотрит – заинтересованно, но отстраненно. Осторожно изучает меня, но именно этого я и ожидала.

– Ваш отец отказал мне, – отвечает он. – Я рассматриваю другие кандидатуры.

– Забудьте о других кандидатурах, – говорю я. – Ни одна из них не обладает моими богатством и молодостью, а отец скоро умрет.

– Я не слыхал, что он болен.

– Полагаю, это могло бы дойти до вас от сплетников Килкенни.

– Я редко обращаю внимание на сплетни.

– Они зачастую глупые, – соглашаюсь я, – но в них есть польза.

Я отворачиваюсь, касаюсь указательным пальцем ямки у основания шеи и поглядываю на его книгу, но она закрыта. Я и не заметила, как он ее закрыл. Он ничего не говорит, так что я убираю руку от груди и снова обращаю к нему лицо.

– У меня есть деньги, но также есть и дело, – говорю ему. – Все связи отца – мои. Только за этот год моими усилиями подписано более половины наших сделок. Я видела, как вы работаете. Сперва к вам приходят женщины, потом приводят своих мужей, но ко мне мужчины являются сразу.

Он улыбается – дивной, обезоруживающей улыбкой, слишком похожей на улыбку Роджера.

– Мой брат считает вас приятной женщиной.

– Неужели?

– Он относится к вам как к сестре.

– Мне он говорил то же самое.

– Я согласен заключить с вами союз. – Он говорит это так официально, что если бы я знала его получше, то рассмеялась бы. Но его лицо такое спокойное и серьезное, что я сдерживаюсь. Впереди еще много времени, чтобы посмеяться. Целые годы совместной жизни.

– Давайте назначим день, – предлагаю я. – Май – лучшая пора для свадеб.

– Ваш отец может еще пожить. Это было бы неуместно.

– Ему осталась пара недель, а то и дней.

– Мне очень жаль, – говорит он.

– Мне нет.

Он чуть хмурится, но кивает – явно не настолько заинтересован, чтобы выпытывать. Он встает, окунает руки в чашу с водой, вытирает их сложенным белым льняным полотенцем и обходит стол. К сожалению, он значительно выше меня, так что приходится задирать голову, чтобы посмотреть в его лицо – бледное, нежное и гораздо красивее, чем у Роджера. Уильям Аутлоу протягивает мне руку и я, удивляясь, принимаю ее. Она мягкая и влажная.

✣ ✣ ✣

Из-под одеяла тянется иссохшая рука отца.

Восемь лет прошло с тех пор, как служанка на моих глазах причесала рыжие волосы матери, вытерла ее обнаженное тело и подстригла ее ногти. После похорон я собрала эти обрезки ногтей и выпавшие волоски и сложила в маленькую сумочку, которая всегда висит у меня на поясе. Я ощупываю ее. Когда он умрет, я продам эту кровать.

– Дочь, – говорит он, – ты так похожа на нее.

Он смеется, но смех переходит в рвоту. Подаю ему чашку с водой.

За год, прошедший после ее смерти, он стал таким мягким, всегда ласково кивал мне, когда я показывалась в конторе, и все поглядывал на гобелены, как будто хотел шагнуть в их дикую природу. Иногда по утрам я находила его у реки и приходилось вести его за руку на постоялый двор, где я заказывала ему еду, и он клевал ее, как птица. Однажды я спросила его, не было ли дело в тех наших танцах в конторе, не рассердилась ли она на него и не потому ли он ее убил. Он ударил меня. Потом сел на пол и заплакал. Это был первый и последний раз, когда я видела его слезы. Я стояла над ним и смотрела, ждала, что он все мне расскажет, но напрасно. Мы продолжили работать бок о бок, он все посматривал на меня, пока мое тело не начинало зудеть, так что я просила Роджера с ним поговорить или сама выходила из конторы под любым предлогом и сбегала на луг, если случалась такая возможность. А бывало, шел месяц за месяцем, а он не смотрел на меня, и тогда становилось легко на душе, мои члены расслаблялись; но если он слишком надолго задерживал руку на моем локте, я напрягалась. Наш танец начинался заново.

– Как думаешь, я ее увижу? – Улыбается он, и на мгновение, всего на мгновение, я начинаю во всем сомневаться.

– Ты похожа на меня, – говорит он. Потом хохочет – до хрипоты, до одышки, до слезящихся от удушья глаз.

– Вряд ли ты ее встретишь. – Я похлопываю его по спине.

– Думаешь, она уже выбралась из чистилища?

– Нет, – отвечаю я.

Его глаза расширены, он изображает невинность, но он знает, что я имею в виду, потому что восемь лет назад он встал на путь, который ведет прямо в огонь.

– Теперь ты выйдешь замуж, – говорит он.

– Естественно.

– Ты сильна и сама по себе, Алиса.

Интересно, действительно ли он в это верит. Я стараюсь не гадать, что у него в голове.

– Мало кто обратится к банкирше, если она не замужем.

– Возможно, – отвечает он. – Что ж, тогда заботься о своем муже…

– Как ты заботился о маме?

Не могу понять, смеется он или задыхается.

✣ ✣ ✣

Я гуляю по лугу и слышу колокольный звон собора Святой Марии, возвещающий о моем новом богатстве.

Мне хочется что-нибудь сломать. Сжечь дом. Срубить дерево. Накричать на соседей. Но я просто заправляю платок за воротник и иду прямо по Парейд, направляясь домой, к постоялому двору, и опустевшей родительской постели.