Я – переполненное пристанище чувств, но в моих страстях нет ничего нового. В один момент я сама радость, в следующий – отчаяние, а к вечеру впадаю в вялое безразличие. Я никогда не стою на месте, меня никогда не занимает только одно переживание – обычно они или накатывают все сразу, или их вообще нет. Все из-за Адама. Ночью мы встречаемся в темноте, тянем друг к другу руки. У меня всегда была упругая кожа, синяки на ней не появлялись, но сейчас, когда моюсь, я замечаю на себе свежие позеленевшие следы пальцев или старые серые отметины. Мы пятнаем мою кожу своей яростной страстью, но мне в целом плевать, несмотря на боль.

При свете дня, когда мы живем не телом, а разумом, мы собираем монеты, ох как мы хорошо их собираем; мы – два дракона, готовые изрыгать огонь на любого, кто попытается отнять их у нас. Иногда я замечаю, как он смотрит на меня голодным волчьим взглядом, и знаю, что такой же взгляд читается на моем лице, как в зеркале.

Мы сидим в конторе – я за столом, считаю утреннюю выручку, он откинулся на скамье, потягивает пиво.

– Давай пообещаем, – вдруг говорит он, – что умрем только в глубокой старости, одновременно, в одной постели.

– Я вообще не собираюсь умирать, – отвечаю я. – Но буду держать тебя за руку, когда ты вознамеришься.

Он вскакивает, проливая пиво на камышовый настил. Залпом допивает, швыряет кружку, она падает на подушку. Он порывисто обходит стол и хватает меня за руки, заставляя встать, и притягивает меня к себе, прижимает. Его язык скользит к моему уху. Меня пробирает дрожь. Дверь закрыта, но не заперта. В любой момент может зайти посетитель или слуга, и это только распаляет меня. Он прижимает ладонь к мягкой плоти между моих ног, и я радуюсь, что на мне только тонкая шелковая туника. Он гладит меня – быстро, даже слишком быстро – и я трепещу, я задыхаюсь. Потом он толкает меня, и я встаю на колени под столом. Я задираю его тунику, развязываю бриджи – он уже тверд. Я дразню его касаниями языка, но он бранится, и я приступаю к делу. Совсем скоро я сплевываю его семя на пол – слуга потом уберет. Он стал мягким и податливым там, где только что был твердым и жестким. Но я хочу продолжения. Кожу покалывает, это ощущение пробирается внутрь моего тела, выедает дыры в костях. Вжимаюсь губами в его рот, он тихо стонет. Я приподнимаю подол своей туники, чтобы он видел меня всю, и он смеется, глядя, как я себя трогаю. У меня гудит все тело, я жадно глотаю воздух и вся сотрясаюсь. На пике я вскрикиваю, как дикая тварь, убираю руку, прыгаю на него и кусаю. Он обнимает меня, гладит по голове и ведет к скамье, куда мы оба падаем, обессиленные, наверняка разбивая его глиняную пивную кружку.

– Иногда я думаю, что мне самое место в Аду, – говорю я.

Он касается губами моего уха.

– Я бы составил тебе компанию.

– Рай кажется ужасно чистеньким и скучным.

Он вздыхает и смотрит на стропила, к которым я подвесила для свежести луговые травы.

– Ад, – продолжаю я, – похож на нашу нынешнюю жизнь на земле. Грязь, беспорядок и очень много боли, но удовольствий хватает. О чем бы мы стали шутить в Раю?

– Я знаю приличную шутку.

– Рассказывай.

Он морщит лоб, потирает щеку ладонью.

– Что змей сказал Еве, когда они встретились в таверне после грехопадения?

– Догадываюсь.

– Конечно догадываешься. Давай-ка я снова вас познакомлю.