Праздник мая[3], я принимаю гостей. По традиции я сегодня умылась луговой росой. Сейчас я стою у маминой рябины, прижавшись к стволу ноющей спиной, и вокруг меня лениво покачиваются соцветия. Моя единственная компания – огненно-рыжая кошка. Я цокаю языком – и она запрыгивает мне на руки, обвивая хвостом мой выпирающий живот. С того момента, как я забеременела – и даже сама еще не знала, что во мне зародилась новая жизнь, – это существо денно и нощно терлось о мои лодыжки. В ее присутствии Уильям начинает чихать, поэтому держится от меня подальше, ночует в конторе, а временами вообще уходит в свой старый дом. В эти дни он, встречая меня в коридоре, ласково трогает мой живот и выражает надежду, что у нас будет сын, и я тоже надеюсь, что сын, – потому что если родится мальчик, и если он выживет, мне никогда больше не придется совокупляться с мужем.

✣ ✣ ✣

Я в одиночестве вхожу в столовую. На мне голубая туника из тафты, свободно облегающая живот, но с узкими, подчеркивающими предплечья, рукавами. Альме придется разрезать его, чтобы достать меня из одежды после приема. Я прохаживаюсь вдоль столов, пробую блюда и вина.

Гости прибывают группами, я подхожу к ним – поделиться сплетнями, дать совет, оценить выбор платья. Я слежу, чтобы в их кубках плескалось пиво или вино и советую попробовать жареный миндаль. Они смеются. Они соглашаются, что груши в медовой глазури просто божественны.

Я замечаю Джона ле Поэра с этой вечной ухмылкой и его жену, которую он держит за руку. Она родила двоих детей – одного за другим, как бы показывая, что передышки он ей не дает. Они подходят ближе: она – робко и нерешительно, он – как всегда спокойно, плечи расслаблены, взгляд неспешно блуждает по зале. Он – из тех, кто всегда в своей тарелке. Они с женой вежливо благодарят за приглашение, но оба слишком внимательно на меня смотрят; два прожигающих, но таких разных взгляда: ее – завистливый, его – похотливый. Я благодарю их за визит и направляюсь к торговцу шерстью, которого знаю всю жизнь.

Последний епископ Оссори, краснолицый, щиплет подавальщицу, но она отходит с пустым выражением лица. Я киваю ему, и он принимает этот жест за приглашение к общению. Он подносит ко рту куриную ножку, не сводя глаз с моего золотого ожерелья. Я смотрю поверх его плеча, вполуха слушая очередную жалобу на то, что младшие ле Поэр крадут у него скот, крещусь, когда он вроде как заканчивает свою тираду, и говорю, что мне нужно побеседовать со старым другом. Его плечи опускаются. Я ухожу.

Ричард де Валль стоит в одиночестве, как часто бывает, и с отстраненной улыбкой кивает всем, кто проходит мимо. По тому, как люди останавливаются и с ответной улыбкой перебрасываются с ним парой слов, я понимаю, что он всем нравится.

– Удивлена, что вы приняли мое приглашение, – говорю я.

– Благодарю вас, что позвали.

Я расспрашиваю о его молодой супруге, и он, краснея, указывает через всю залу на миниатюрную простую девушку с широким лбом и большими голубыми глазами. Я придумываю для нее комплименты, и он так радуется, когда слышит их, что я с легкостью продолжаю ее хвалить. Я говорю, чтобы он как следует ее кормил и не допускал слишком частых беременностей, и советую одну знахарку, которая, как говорят, умеет готовить зелье, снижающее вероятность зачатия.

– Спасибо, – говорит он. – Я ваш должник.

– А вот и нет, – отвечаю я. – Вы один из немногих присутствующих, кто не должен мне ни монеты.

Но он все еще обдумывает мои предыдущие слова. Он смотрит на мой огромный живот, испуганно поджав губы.

– Не беспокойтесь, – говорю я и слышу легкую дрожь в своем голосе. – Я женщина сильная, и после этого младенца – если он выживет – я больше не буду рожать. Я могу о себе позаботиться.

– Это отрадно, – отвечает он, ласково улыбаясь, но все еще с тревогой в глазах. Я же оставляю его, потому что если не сделаю этого сейчас, то простою подле него весь вечер.

Роджер появляется как всегда – в тот момент, когда я уже почти не надеюсь, что меня хоть кто-то рассмешит. Вон он, пробирается через толпу, даже не отряхнув грязь с дорожных туфель. Он машет мне рукой, я улыбаюсь в ответ, но не подхожу к нему. Это завтра мы детально разберем сегодняшний вечер, посмеемся над неугомонными ручонками нового епископа и обсудим, кого из купцов стоит избегать.

Я иду к небольшой группе женщин, которые, судя по бросаемым исподтишка взглядам, как раз обсуждают меня. Я с удовольствием прерываю их беседу и слушаю, как они судорожно ищут новую тему.

Именно в этот момент возле меня оказывается супруга ле Поэра, втискиваясь в поле зрения своим тощим тельцем. Она улыбается сквозь сжатые зубы, явно намереваясь сказать мне что-то ядовитое и резкое, но я касаюсь ее плеча и говорю, что не представляю угрозы, которую она себе вообразила, и у нее сразу же начинает дрожать нижняя губа, а взгляд широко распахнутых глаз мечется по моему лицу, словно в поисках двери, через которую можно поскорее отсюда уйти. Будь у меня эта дверь, я бы уже сама сбежала. Мы ничего не говорим, просто смотрим друг на друга, пока не появляется Аутлоу, подавая мне поднятым тонким пальцем знак объявить о его приходе. Она же, покачав головой, словно между нами ничего не было, идет обратно к мужу. Светлые волосы Аутлоу смазаны маслом, темно-синяя туника собирается свободными складками. Мы – два водных создания, идеально друг другу подходящие, по всеобщему мнению. И мой живот тому подтверждение.

– Жена моя, – говорит он, – не пора ли тебе отдохнуть?

– Все хорошо. Дай мне развлечься.

Он чуть наклоняется и говорит:

– Тебе виднее.

Он уходит, а я остаюсь, и мне кажется, что он впервые сказал нечто осмысленное.

Ко мне подходит высокий мужчина. С первого взгляда на него все становится ясно: уродлив, зубы слишком крупные для такой челюсти; на порядок богаче всех здесь присутствующих. Достаточно лишь посмотреть на его пояс: он застегнут золотой пряжкой – гораздо более искусной, чем все, что я когда-либо видела.

– Надеюсь, – говорит он по-французски, – ваш муж только что со слезами на глазах воспевал вашу красоту.

– Не стану возражать, – отвечаю я на знакомом мне языке, – если вы пожелаете дать ему некоторые наставления по этому поводу.

Он запрокидывает голову и хохочет.

– Вы ночуете в замке? – интересуюсь я.

– Угадали, – говорит он с английским акцентом. – Я здесь с друзьями. – Он машет рукой, как будто приветствуя всех сразу. – Они говорят, что вы женщина, с которой следует познакомиться.

– А я вижу, что вы мужчина, который сам решает, что ему делать.

Арфисты с флейтистами уже начали играть, люди освобождают пространство для танцев.

– Не откажете? – спрашивает он, я соглашаюсь и веду его на середину столовой.

Я делаю первый шаг, и он, улыбаясь, повторяет мое движение, но куда изящнее. Я восхищенно хлопаю, остальные танцоры тоже. Он качает головой, смеется, передает меня в танце другому партнеру. У меня ноет спина, но я не обращаю внимания и пляшу. Я кружусь, отдаляясь от партнера, несмотря на свой огромный тяжелый живот. Последний взмах, последний проход через коридор поднятых соединенных рук. Закончив, я пытаюсь отдышаться. Мой спутник берет меня под локоть, и я позволяю усадить себя в кресло. Я прошу его принести вина, и он послушно идет через залу, по пути задерживаясь поболтать с каждым встречным, потому что все хотят урвать от него кусочек, хотя должны были бы уже понять, что и он, и его деньги теперь мои. Я разузнала, что он владеет ключом к казне Англии, а заодно заручилась его обещанием вернуться ко мне завтра; а уж если мужчина оказывается в моей конторе, то редко уходит, не взяв ссуду.

В зале стоит такая жара и духота, что цветочные гирлянды завяли. Я заставляю себя встать и выхожу из столовой. Пара минут под рябиной – вот что мне нужно. Глоток холодного воздуха, чтобы взбодриться.

✣ ✣ ✣

– Здравствуй, киса, – раздается за спиной веселый голос ле Поэра.

Я поднимаю засов задней двери.

– Ты выпил слишком много моего вина, – не оборачиваясь, отвечаю я.

– А ты не хочешь меня видеть, – говорит он.

Я оборачиваюсь:

– И?

– И, – продолжает он, разводя руками, – тебе нужен сопровождающий. Женщине одной небезопасно там, снаружи.

Он делает пару шагов в мою сторону, но нас все еще разделяет примерно полкоридора.

– Там, снаружи, – говорю я, – мой собственный сад. Там безопасно, как нигде в мире. Так что вернись к своей женушке, а то, боюсь, она меня убьет.

– Я не разрешал ей покупать нож. – Между нами остается всего несколько шагов. – С ее стороны тебе ничего не грозит.

– Если ты считаешь, что у нее нет ножа, это не означает, что она не вооружена. – Я отворачиваюсь, беру фонарь и выхожу в черный притихший сад. – И не смей за мной ходить, – бросаю я через плечо. – У меня охранник на кухне сидит. Раз крикну – прибежит немедленно. Тут темно. Мало ли, еще ненароком зашибет того, кто беспокоит его хозяйку.

Я медленно иду прочь, не оглядываясь, с удовольствием думая, что я его припугнула и он стоит и смотрит мне вслед.

В саду холодно; небо беззвездно. Свет исходит только от реки, отражающей оранжевое сияние факелов. Ко мне подлетают мягкие бурые тени. Это мотыльки, порождения темноты, прилетевшие на огонь. Крошечные крылышки касаются меня. Я добредаю до скамейки под рябиной и в свете фонаря вижу, что там уже кто-то сидит.

– Можно мне хоть минутку покоя? – вскрикиваю я.

– Прости. – Это голос Роджера. – Я сейчас уйду.

– Не надо, – говорю я. – Побудь со мной. Ты и собак отгонишь, и от твоего голоса мне легче. Я нынче такая тяжелая. Живот этот.

– Благословенное дитя, – отвечает он. – Жду не дождусь встречи.

– Ты пьян?

– Трезв, как стекло. Всего кувшин выпил.

Я смеюсь.

– В таком случае, мне нужно обсудить с тобой одно сложное дело.

Он зевает.

– Пожалуйста, давай завтра, а лучше никогда. Меня больше интересует, как ты поживаешь.

– Ты меня знаешь. Я всегда в порядке.

Река плещет волной на берега. Теперь Роджер – один из этих. Орден банкиров. Главные враги моего дела. Их влияние простирается далеко за пределы Ирландии, возможно, в такие страны, названия которых я даже не слыхала. Они никогда не примут женщину в свои ряды, поэтому мне остается наблюдать за Роджером на расстоянии и чувствовать, как растет моя зависть. У нас всегда так было. Он без труда добивается того, чего желаю я, но из-за его легкого нрава я прощаю его почти мгновенно.

– И как тебе нравится быть замужем за моим братом? – спрашивает Роджер. – Он крепкий… орешек.

Я всегда понимала, когда Роджер шутит, но сейчас не понимаю. Я смотрю на небо. Низко висящий серебряный завиток луны похож на прижатое к двери ухо.

– Мы с Уильямом нашли свой путь, – говорю я.

Из дома раздается громкий смех, и на меня накатывает тошнота. Она сдавливает горло, поднимается, и меня рвет на землю. Я задыхаюсь и снова блюю. Хватаю ртом холодный воздух.

– Уже? – спрашивает Роджер.

– Что – уже?

– Началось.

– Что?

– Роды.

Он протягивает мне руку, я принимаю ее.

– Кажется, да.

Он стискивает мои пальцы, потому что это, возможно, последняя ночь, когда я вижусь с ним или вообще с кем-либо. Я отпускаю его ладонь и открываю заслонку фонаря. Внутрь залетают мотыльки, их крылья чернеют по краям и опадают.