Он неподвижно лежит на кровати. Светлые волосы разметались по подушке.

Я стою над ним, сжимая ручку лампы с острым желанием швырнуть ее и поджечь постель.

– Что с тобой?

Он не издает ни звука, не шевелится. Я слышала и видела, как спят разные люди, но таких тихонь – никогда.

– Ты! – кричу я. – Делай то, что должен!

Он выбирается из-под одеяла и садится на край лицом к стене, а не ко мне.

– Прошу тебя, – говорит он, будто делая над собой усилие, как обычно, – поставь лампу. Ты так ею машешь, что сейчас все тут сожжешь.

– Каждый мужчина, который входит в нашу дверь, готов на коленях меня умолять, но именно ты, который лежишь со мной рядом по ночам, не прикасаешься ко мне.

Он молчит.

– Чем я тебе так отвратительна?

– Ложись, пожалуйста. – Он говорит так, будто смертельно устал. – Раз ты так хочешь.

Он по-прежнему сидит на краю кровати, не глядя на меня, и вот пришло мое время, а я не знаю, что делать.

– Ложись, – повторяет он.

Я вытягиваюсь на кровати, мои конечности будто онемели, хотя я стараюсь расслабиться. Я знаю, что если не напрягаться, то будет не так больно. Он не гасит лампы и свечи. Как же мне хочется, чтобы он их задул. Как же мне хочется ничего не видеть. Но я смотрю, как он неловко взбирается на кровать в плотной шерстяной сорочке до пят, с тугой горловиной. Не представляю, как он будет ее снимать. Я еще ни разу не видела его голым за почти два года брака, но вот момент каким-то образом настал. Наконец-то он настал, а я никак не могу перестать вспоминать первую брачную ночь, когда я была полна надежды, желания и страха. Теперь же во мне только ярость.

– Это будет быстро, – говорит он.

Но это не быстро. Сперва он помогает себе, а когда становится готов, то никак не может найти вход. Наконец ему удается, и это так мучительно. Больше всего на свете мне хочется кусаться и царапаться, орать, но я заставляю себя терпеть молча и просто дышу. Я неподвижно смотрю в потолок через его плечо. Он так долго терзает меня, он вошел так глубоко, что мне кажется, будто мой мозг вот-вот разломится надвое. Потом он останавливается, но мне не верится, что он пролил свое семя. Он даже не вскрикивает. Просто слезает с меня и идет за ширму мыться.

Я срываю с себя влажную нижнюю рубашку и роюсь в мамином сундуке в поисках чистой одежды, но все вещи пахнут плесенью. Раздевшись, я лежу под одеялом, дрожа, истекая кровью и не чувствуя никакого облегчения. Значит, этого я и хотела. Именно этого. А он – не хотел, вот в чем беда. Двое должны желать совокупиться. Двое должны желать удовольствия. А ему удовольствие совсем не нужно. Даже когда он летом ест ягоды, то как будто совершенно не наслаждается их вкусом. Я ничего о нем не понимаю. Я не представляю, почему он не хочет меня, и он, полагаю, тоже. Мне кажется, он вообще никогда и ничего не хотел. Ни женщину, ни мужчину, ни зверя. Вот что стоит между нами: его удовлетворенность жизнью, проведенной с пером за приходно-расходной книгой. Монашеской жизнью. Жизнью, которую я тоже как будто раньше желала.

– На следующей неделе, – говорит он из-за ширмы, – я попробую снова.