В большой кухне мы находим не только трехдюймовые свечи. Там есть фрукты, варенья, сало свежее и топленое, овечий сыр, копченая рыба, а в иные дни и свежая, угри, которым кухарки одним ударом отрубают головы. Есть еще мешки с мукой, полбой и гречкой, каштаны, бобы, много сухого гороха, его надо долго варить в больших котлах, и тогда кухню окутывает сладковатый туман. Есть еще много трав, свежих и сушеных, огуречник, щавель, квашеная капуста и репа в бочонках, похожих на животы осовевших от сытости великанов. Во главе кухни стоит Тальбот, повариха. Ее никогда не зовут иначе, ни при ней, ни в ее отсутствие. Она просто Тальбот, это французская фамилия. До встречи с ней я представляла ее толстой и вездесущей. Она вездесущая, это точно, но маленькая и тощая, почти тщедушная. Постится под четками из ослиных колбасок. И смотрит в оба, с кухни и яблока не утащить. Джоан каждое утро берет свечу наверняка с ее согласия. Может быть, даже с ее одобрения.

Тальбот женщина властная, кухарки повинуются ей беспрекословно, но не только они – ее авторитет выходит за рамки ее территории и распространяется на всех слуг в монастыре. Прачки, поломойки, те, что убирают со столов и выполняют самую черную работу, – все под началом у поварихи. Джоан со временем сумела сделать Тальбот своей союзницей. С первого дня, однако, была опаска, еще какая, и с одной стороны, и с другой. Тальбот считала Джоан маленькой бесстыдницей. Не в пример аббатисе, она не рассчитывала, что с годами девчонка присмиреет, нет, она догадывалась, что возраст не смягчит ее норова, разве что изменит его окраску. Потом, признав в этом норове знак живого ума, она привязалась к девчонке-неслуху. Тальбот любит покорность, но выше ценит ум.

Тальбот никогда не выказывала своей привязанности к Джоан. Да я и не знаю, привязанность это или только уважение. Когда Джоан входит в кухню, Тальбот ничего не говорит и не отрывается от работы. Если она стоит к ней спиной, то не поворачивается. Для остальных кухарок приход Джоан – как явление святой Марфы. Надо иметь зоркий глаз, чтобы понять, что Тальбот, не отходя от плиты, знает: Джоан здесь. Своей неподвижностью она как бы говорит ей: добро пожаловать.

Трехдюймовая свеча – поддержка, которую Тальбот оказывает Джоан каждый день. Но это еще не все. При каждом удобном случае Джоан расспрашивает повариху о растениях, которые копятся в кухне между куриными яйцами и сухой фасолью. Вопросы настойчивы, Джоан повторяет их, пока не удовлетворит свое любопытство. Тальбот отвечает, снова и снова отвечает, не переставая работать, пока не кончится ее терпение. Она неизменно фыркает наконец:

– Если ты хочешь все знать о травах, можешь с тем же успехом наведаться в лазарет. Все узнаешь про шалфей, про зверобой, про кровохлебку, белену, морозник, полынь, наперстянку, про все, что твоей душеньке угодно.

Лазарет, конечно, есть. Но Джоан знает, и Тальбот знает тоже, что в лазарете заправляет старуха Уинифрид, та самая, у которой голос как будто скребут щеткой по каменной плите. А Уинифрид гостеприимной не назовешь, ее лазарет – закрытая келья, куда монахиня допускается, только когда этого требует ее состояние. Как правило, Уинифрид говорит, что недуг не опасен. Она отсылает сестру к ее болям, к молитве, к терпению, к милосердию Божьему. Только если Бог не может, к примеру, остановить кровотечение, Уинифрид открывает дверь, впуская монахиню и немного дневного света. И в сумраке своего логова лечит ее на свой манер.

– Джоан, почему бы тебе не наведаться в лазарет? Ты найдешь то, что ищешь. Если, конечно, ты ищешь что-то.

– Ты не хуже меня знаешь, что в лазарете я найду только Уинифрид и пятна сырости. Лазарет – не твоя кухня, Тальбот, в нем нет стойкого запаха копченого сала и осенних грибов. Уинифрид пахнет дохлой мышью и старыми юбками. Она ничему меня не научит. Она даже не может отличить петрушку от лавра… Так это – зверобой?

Джоан показывает на букетик бледно-желтых привядших цветочков.

– Да. Если у тебя зоркие глаза, ты сможешь увидеть крошечные дырочки в каждом лепестке.

– И правда, я их вижу. Подумать только, что Господу нашему пришла в голову блажь проткнуть каждую дырочку булавкой.

– Не богохульствуй.

– Я и не богохульствую. Разве Бог не создал мир вплоть до мелочей? Если только Он не поручил эту работу ангелам. Ангелы – протыкатели дырочек. Это очень тонкая работа, смотри, сквозь них проходит свет.

– Джоан, лучше не трогай эти цветы.

– Из-за дырочек?

– Они ядовитые. Нехорошо, когда скотина ест эту траву. Иди вымой руки.

Джоан не обижается на сравнение со скотиной. Она идет мыть руки. И думает о том, как свет проходит сквозь такие крошечные дырочки. А пройдя сквозь дырочки, становится ли он клубком светящихся нитей?

* * *

По здравом размышлении Джоан отвергла зверобой. Я узнала из уст второй Мэри, что Джоан под предлогом познакомиться с определенным способом написания букв попросила у аббатисы разрешения посмотреть труд под названием Liber conservationis sanitatis senis[12] некого Гвидо да Виджевано. Это очень древняя книга, и я понятия не имею, после каких странствий она попала в наше аббатство. Даже аббатиса не знает точно ее происхождения. Она, вероятно, ни разу ее не открывала, в отличие от Джоан, которая не раз с головой уходила в этот трактат о «сохранении здоровья стариков». Пусть она и не старуха и вовсе не ищет в нем способа сохранить здоровье. Она медленно переворачивала тяжелые страницы Liber conservationis в надежде найти то, что искала, противоположность лекарству, вещество, способное не умертвить, но вызвать подобие смерти. Немного смекалки, сказала она себе, и у нее получится превратить целебную микстуру в пагубное зелье. Но она не успела, аббатиса сочла, что Джоан слишком много времени посвящает этой Liber и недостаточно – Священному писанию. Она изгнала Джоан из нашей скромной библиотеки и заперла Liber в таком тайном месте, что она, должно быть, лежит там и по сей день. Там и кончит забытой.

Поставим крест на зверобое, поставим крест на секретах, которые, возможно, таит в себе Liber conservationis sanitatis senis. Джоан знает, что придется действовать по-другому: притвориться больной так, чтобы ее притворству поверили. Случай благоприятствовал ей. От весенних дождей, тех самых, что во второй раз едва не погубили урожай на корню, выросло множество всевозможных грибов. Миллисент, которая тревожится по любому поводу, даже боялась, что вся земля покроется грибами, а посевы сгниют и животные вымрут, как во второй потоп. И вот однажды утром, работая в саду с другими монахинями, Джоан заметила мальчика, присевшего на корточки у изгороди в нескольких футах от нее. Мальчик поднимает лицо к Джоан, которая подошла вплотную, и смотрит на нее, но как будто не видит. Потом снова принимается рыться в мокрых листьях.

– Ты собираешь грибы?

Он не отвечает. Двумя пальцами он держит гриб. Джоан отмечает про себя, что белая, перепачканная землей ножка гриба похожа на бледные, перепачканные землей пальцы мальчика. Если мальчик и понял вопрос, то, видно, счел, что он не имеет значения. Никакой от него пользы, решил он, во всяком случае, куда меньше пользы, чем от гриба. Джоан готова присесть на корточки, чтобы ему помочь. Она знает, что через несколько секунд голос аббатисы, похожий на воронье карканье, призовет ее к порядку.

– Можно, я тебе помогу? Смотри, вот еще один. Этот ты не берешь?

– Нет, не его. И не его, и не его.

Своим перепачканным землей пальцем мальчик показывает на три гриба, от которых видны только шляпки, круглые, неровные и светлые.

– А этот – да, – добавляет он.

И показывает на другой гриб, на другую шляпку, такую же круглую, неровную и светлую. Джоан спрашивает:

– Они не одинаковые?

Мальчик поднимает голову. В его глазах немного удивления и немного жалости. Джоан понимает, что для него она не лучше Уинифрид, неспособной отличить петрушку от лавра. Она внимательнее всматривается в три гриба. Придет время, она и нас научит распознавать этот легкий желтый оттенок, похожий на желтизну цветов зверобоя, – в нем-то вся разница между хорошим и плохим. Это не украшение напоказ, нет, этот знак едва виден. Поэтому он еще более опасен. Я думаю, его незаметность и есть настоящее клеймо дьявола.

Джоан встает, аббатиса зовет ее своим вороньим голосом, звонит колокол, пора возвращаться на молитву.

На следующий день, после утренней службы, в зале капитула аббатиса бранит Джоан за непослушание. Вообще-то, это происходит с той же регулярностью, что и пение петуха на восходе солнца, но на этот раз аббатиса прибегает к дисциплинарной мере: ослушница будет наказана кнутом, как предписано нашим уставом. Следующей ночью Джоан придется спать на животе. Но не придется глотать слезы – потому что она их не прольет.

* * *

Беда в том, что от этих грибов с желтыми пятнышками исходит при варке очень сильный и неприятный запах. Иначе Джоан могла бы приготовить их для себя у Тальбот, сказав, что ей-де хочется разнообразить свое меню. Но у Тальбот слишком тонкий нюх, ее не проведешь. Не может Джоан и рисковать, взяв огонь в свою келью. В следующие дни она продевает нитку сквозь хрупкие ножки грибов, не ломая их, после чего вешает гирлянду в самом темном углу каминной, где они постепенно высыхают. Затвердевшие, они выглядят еще отвратительнее. А затем Джоан, как бы пламенно каясь в грехах, решается есть их сырыми, сначала совсем маленькими порциями. Она жует старательно, не морщась, а если и морщится, остальные сестры это тоже принимают за раскаяние. В считанные дни непредсказуемая Джоан становится потухшей монахиней, обуреваемой лихорадкой и испытывающей тайную муку. Походка ее замедлилась. Она не хочет ничего замарать и крепко сжимает челюсти, а желая держать под контролем календарь своей болезни, старается сохранять холодную голову. Когда аббатиса наконец замечает ее серое лицо, поджатые губы, кривую улыбку, молчание затворницы, она думает, что случилось чудо. Столь долгожданное чудо превращения Джоан в истинную бенедиктинку.

А потом, однажды вечером, когда мы в очередной раз запеваем песнь Симеона Богоприимца, на последнем слове куплета «secundum verbum tuum in pace», Джоан орошает плиты у себя под ногами оранжевым зловонным потоком. Мерзкий фонтан тут же иссякает в наступившей тишине. Я знаю, что Джоан сейчас радуется своей рвоте, принимая ее как подтверждение, а может быть, даже благословение. Знаю и то, что аббатиса в душе благодарит Всевышнего. Это большая редкость, чтобы Джоан и аббатиса были удовлетворены одновременно и почти по тем же причинам.

Джоан разрешают удалиться в общую спальню. Если жар и тошнота не пройдут, к ее одру пришлют Уинифрид. Уинифрид подойдет с опаской, посмотрит на Джоан с брезгливостью, ощупает ее, ничего не поймет и пропишет снадобье, выбранное наобум, просто связав что-то в памяти. Сестры продолжают песнь Симеона Богоприимца, «Quia viderunt oculi mei salutare tuum», Джоан удаляется по нефу, поддерживаемая двумя Мэри.

Позже, за ужином, она не появляется. Лицо аббатисы замкнуто. Она не против, чтобы одна из ее монахинь подверглась небольшому испытанию свыше, но не в ущерб же порядку. Мы, Миллисент, Роза, Элинор и я, объединенные двойным секретом свечи и притворной болезни, тоже молимся о возвращении нашей сестры. Нельзя, чтобы Господь, возмущенный таким обманом, поразил Джоан настоящим недугом из тех, что в руках Его. Мы молимся, чтобы Джоан, которая сейчас на грани смерти, осталась на этом свете.

К счастью, назавтра, не в ночной час заутрени, но на следующей службе, Джоан появляется. Лицо ее бледно, под глазами круги. Я догадываюсь, какая твердость кроется за этим шатким фасадом. Я вижу это в глазах Джоан, когда она обводит взглядом всю паству. Она не улыбается, она спокойна.

Миллисент, Роза, Элинор и я – вскоре к нам присоединяется Лавиния – окружаем Джоан, – мол, хотим ее поддержать. Мы в углу внутренней галереи, в противоположном конце от зала капитула. У нас очень мало времени, мы это знаем, дневные работы не ждут. Парой слов, произнесенных вполголоса, Джоан распределяет роли: чтобы не привлекать внимания аббатисы и других любопытных монахинь, мы должны ходить за грибами по очереди. Потом Джоан объясняет нам, как их хранить, сушить и толочь в порошок, чтобы легче было глотать. Когда настает моя очередь, мне выпадает непогода, туман такой густой, что превращается в дождь. Как будто дождь не падает с неба, а рождается от земли. Мне очень трудно разглядеть соломенно-желтый, такой характерный штрих. В этом тяжелом тумане все как будто растворяется, все кажется серым, такой серой бывает земля. И все-таки, возвращаясь в аббатство, я несу в складках своего облачения четыре ядовитых гриба.

Через несколько дней Джоан лежит, прикованная к постели, в келье, подальше от других монахинь. Ей так худо, что аббатиса приходит ее проведать в сопровождении Уинифрид. По просьбе Джоан аббатиса согласилась, чтобы я сидела с ней. Как я и ожидала, Уинифрид приближается к больной с опаской. Разве что нос не зажимает. Цвет лица ей не нравится, вид тоже. Она просит Джоан показать язык, что Джоан и делает, не медля, очень старательно. Мне сейчас кажется, что с нее сталось бы высунуть язык на шесть футов в длину просто ради удовольствия. Уинифрид, оправившись от удивления, рассматривает этот язык с подозрительным видом. Ей хочется показать свою ученость. Но перед таким длинным языком она теряется.

– Ты уже можешь убрать язык.

Но Джоан и не думает. Глаза ее закрыты, язык высунут, она как будто в обмороке. Из ее горла вырывается хрип. Аббатиса выглядит испуганной. А я боюсь, как бы свойственная Джоан любовь к насмешкам не испортила ей все дело.

– Джоан, ты меня слышишь? Убери язык.

На этот раз Джоан повинуется и закрывает рот, клацнув зубами. Уинифрид осторожно трогает ее лоб. Нажимает пальцами на разные места на руке снизу вверх. Она в нерешительности, повторяет это несколько раз, неловко, как будто держит живого угря. Проходит минута. Аббатиса смотрит на нее вопросительно. Уинифрид пора решиться, она ищет в памяти наобум названия растений.

– Горчичные зерна, корень фиалки, молочай.

Горло Джоан издает новый хрип. Аббатиса вздрагивает. Она наверняка спрашивает себя, не демон ли это, притаившийся внутри Джоан, подал голос. Демон в обличье жабы. Я одна знаю, что это не хрип, а смех.

По кивку аббатисы Уинифрид покидает келью с явным облегчением, что выбралась живой и невредимой. Аббатиса говорит:

– Да будет так. Хелисенда, я разрешаю вам посидеть с Джоан еще несколько минут, но не больше. Она теперь в хороших руках.

Она тоже выходит. И я слышу слабый голос Джоан:

– Ты слышала? Вот дура. Прописывать мне рвотное, когда меня и так рвет целый божий день.