В прошлом году, на седьмом или восьмом году царствования Эдуарда II[5], Джоан предсказала проливные дожди, от которых сгниют посевы и взлетит цена на зерно. Кто-то спросил ее, прочла она это в Евангелии или в Книге Исаии. Джоан ответила, что слушала ветер, смотрела на кроны тополей и наблюдала за течением рек. Она заметила, какого цвета трава, как по-особенному пахла земля, когда ее распахивали, и так же пахли стены аббатства.
За три года до этих проливных дождей я поступила в аббатство, получила монашеское покрывало, а одна из сестер торжественно остригла мне волосы. Аббатиса приняла меня тепло. Скажем так, со всей теплотой, на какую была тогда способна. Она улыбнулась мне, и эта улыбка слегка исказила рисунок ее рта, как будто войдя в противоречие с ее обычными манерами. Я знала, что значит эта радость. Знала, потому что меня просветили. Это значило, что радостно было привести еще одну овечку в свой ковчег. Это значило странное удовольствие посвятить свою жизнь тишине, труду, молитвам, одиночеству и целомудрию. В общем, аббатиса была счастлива, что я разделю ее судьбу.
Поскольку меня зовут Хелисенда Уигморская и я принадлежу к одной из не самых бедных ветвей семейства Уигмор, меня приняли с распростертыми объятиями. Надо полагать, где-то в огромной книге Бога записано, что моя принадлежность к мелкой аристократии Херефордшира дает мне право посвятить свою жизнь чтению Евангелия. Другие девушки, мои ровесницы из не столь хорошего рода, тоже оказываются здесь, в аббатстве. Но они носят не одеяние монахини, а фартук прислуги.
Когда я поступила в аббатство, Джоан была в числе монахинь уже много лет. Ее волосы успели отрасти. Имя Джоан, после имени аббатисы и Иисуса Христа, чаще всего произносили сестры. Мне, однако, понадобилось несколько дней, чтобы совместить с этим именем лицо. Джоан была невидима, заперта в келье, одной из дальних, на востоке, там, где растет большой дуб. Одни говорили, что Джоан больна. Другие – что на нее наложена епитимья. Я тогда поняла, что это аббатиса приказала Джоан уединиться после наказания кнутом. За какую провинность – не знаю.
Джоан появилась однажды вечером, во время службы. Клянусь, я не видела, как она вошла. Ее не было, а в следующую минуту она уже стояла между Розой и Уинифрид, в группе сестер, выстроившихся по правую руку от аббатисы. Я была, как и сегодня, в группе сестер по левую руку от аббатисы, и Джоан стояла прямо напротив меня. Я долго смотрела на нее, пытаясь разглядеть в ее чертах или повадке что-нибудь, что могло бы оправдать то восхищение с примесью недоверия, с каким сестры произносили ее имя. Признаться, я находила ее лицо красивым и прелестным, но простоватым. Оно могло бы быть лицом с иконы. А могло – лицом торговки овощами или принцессы из рода Плантагенетов. Кожа бледная, как у монашки, никогда не работавшей в полях. Дыхание частое. Я пыталась угадать цвет ее волос под платом, как вдруг поняла, что не пою уже несколько долгих минут. И еще до меня дошло, что все это время, когда я изучала Джоан, так ничего о ней и не поняв, Джоан пристально смотрела на меня. Я, конечно, залилась краской и опустила голову. Как могла, нагнала сестер в молитве. Позже, когда я снова решилась поднять глаза на Джоан, она по-прежнему смотрела на меня и улыбалась.
Теперь мне часто думается, что Джоан и каменный ангел – родня. Наверно, брат и сестра. Они смотрят на вас одинаково, не мигая.
Жизнь в бенедиктинском аббатстве – это однообразие, тишина и труд. Такая, похоже, у монахинь доля – жить смесью надежды и смирения. Они ищут надежду в спасении души, но смиряются с жизнью в бренном мире. Ритм нашим дням и ночам задают службы, от заутрени до вечерни. Иногда думают, что жизнь монахинь – сплошная скука, на самом же деле устав обязывает нас трудиться не покладая рук. Если мы не на молитве, то в огороде, если не в огороде, то на молитве. Даже когда сестры предаются медитации, они все равно внимательны к колокольному звону, призывающему их к порядку.
Наша церковь возвышается на западе аббатства. Каждый вечер она залита светом заката: когда небо не пасмурное, золотые и алые лучи проникают в три больших окна и играют на колоннах напротив. Но небо в Йоркшире часто бывает пасмурным, особенно в последние годы. После пострига мне не так уж часто доводилось видеть эту игру света. Однажды вечером, в конце лета, я увидела, как алый закатный луч дрожит на камнях и они будто оживают. Сестры собираются здесь на каждой службе, и ночью тоже. Путь от общих спален до нефа церкви лежит через монастырские галереи. Среди зимы ледяной холод рассекает наш сон надвое, как нож. Если церковь – центр нашей монастырской жизни, то внутренняя галерея – сердце аббатства, сестры медитируют там в тишине, а послушницы учатся. Каждое утро многие монахини собираются в зале капитула для перечня дневных работ под присмотром аббатисы и под началом настоятельницы. Или Уинифрид, самой старшей из нас. Ей все повинуются почти инстинктивно, не подвергая сомнению ее авторитет.
В аббатстве есть большая кухня, лазарет, помещения для прислуги, общие спальни для послушниц и для монахинь, кельи вдоль правого и левого крыла, ризница, каминная с одной печью на всех, где сестрам позволено собираться в самые лютые зимние холода. А вокруг земли поместья, полученные в дар нашей общиной уже очень давно. Огороды, фруктовый сад, побитые грозой сливы. Скромная конюшня, хлев и амбар придают этой части аббатства вид двора процветающей фермы. Есть, разумеется, и крепостная стена, ворота и маленькая восьмиугольная башенка, назначения которой я так и не поняла.
Келья аббатисы расположена в двух шагах от зала капитула. К ней примыкает еще одно помещение, служащее ей приемной и кабинетом. Там, говорят сестры, хранится реликвия очень большой ценности, мощи святого Катберта Линдисфарнского, завернутые в шелк. При них грамота, рассказывающая о странствиях мощей до нашего аббатства, что подтверждает их подлинность. Некоторым сестрам было позволено увидеть грамоту. Мало кому удалось полюбоваться реликвией. Аббатиса ревниво хранит свои сокровища. Для нее, на-до думать, ревность не входит в число смертных грехов.
Аббатиса следит за соблюдением устава. Она проверяет, достаточно ли ткань наших облачений жестка и шершава. Напоминает закон святого Павла, согласно которому женщинам следует молчать на собраниях. Время, не отведенное молитвам, мы должны посвящать женским работам. Аббатиса полагается на кухарок, чтобы нам не подавали слишком вкусные кушанья, – достаточно, чтобы они были питательны. Суровый климат этой местности, дожди, от которых гниет на корню зерно, и жадные до фруктов вороны помогают аббатисе обеспечить умеренность в трапезной. Вороны и дожди – ее неоценимые помощники. Вот чего бы я никогда не сказала о Джоан. Своими советами и предложениями Джоан ухитряется улучшить быт сестер. Я имею в виду их пищу. Я не знаю, где она так научилась садоводству или даже сельскому хозяйству, но, как бы то ни было, Джоан за несколько лет сумела изменить цвет наших огородов. Исподволь, но наверняка. Поступив сюда, она увидела кругом бескрайние просторы, засаженные одной капустой. Теперь же, несмотря на суровые зимы, огород дает нам мяту, мелиссу, любисток, можжевельник, латук, мальву, бобы, горох, разных сортов тыквы осенью. А фруктовый сад, когда он не побит градом, видится нам в погожие дни пусть и уменьшенным, но садом Эдема.
Иногда мне думается, что между аббатисой и Джоан идет безмолвная война, а их поле битвы – кухня. Говорят, аббатиса ухитрилась однажды выбросить несколько корзин хороших яблок, они-де сгнили. Назавтра Джоан принесла Бог весть откуда три полных корзины яблок еще лучше, красных и сладких. Кухарки сразу пустили их в дело, не дожидаясь привычной аббатисиной проверки. В тот же вечер аббатиса съела пирожок с яблоками, приправленными корицей. Забавно было наблюдать за чертами ее лица, когда она пыталась скрыть, как ей вкусно. Сестры в это время сдерживали улыбки. А Джоан сдерживаться не стала. Она даже позволила себе засмеяться. А ведь в этих стенах смех – такая же редкость, как присутствие мужчины.
Полное имя Джоан – Джоан Лидская. Она тоже, как все мы или почти, из английской аристократии. Происхождение и явилось причиной сомнительного счастья в самом юном возрасте быть отданной в обитель сестер-бенедиктинок, дабы она получила там самое лучшее воспитание для спасения души. Я слышала, что Джоан поступила в аббатство еще ребенком. Обычно о девочках, с малых лет запертых в монастырских стенах, говорят, что они ничего не знают о жизни. Но не такова была Джоан. За десяток прожитых лет она успела собрать целую коллекцию знаний. В ее карманах, будь у облачения девочек карманы, можно было бы найти камешки разных цветов, засушенные цветы, ракушки, мелкие вещицы, божью коровку, леденцы и заколку для волос. Но ее память, хоть и совсем юная, вмещала еще больше. Джоан успела на своем веку повидать мужчин и женщин, сначала порознь, а потом и вместе. Она успела повидать отношения мужчин между собой, отношения женщин между собой и даже (но очень кратко) отношения мужчин и женщин. Она видела голые тела своих братьев и сестер. Видела смерть, то есть два остова собак, раздутую лошадь и останки тетушки, лежащей со сложенными на груди руками на огромной кровати. От тетушки пахло воском, как иногда от мебели, и никому не удавалось закрыть ей глаза. Джоан долго думала, что мебель родня мертвецам.
Еще совсем юной она хотела вкусить от всех плодов. Она испытала боль и, чтобы лучше узнать ее, сама себе ее причиняла. Делала она это совершенно спокойно, как будто выполняя урок. Она видела города, пьяниц, искалеченных солдат, цветные картинки в книгах. Слышала, как звучит божественная музыка из дудочки-флейты, а дул в эту флейту толстяк с поросячьим лицом, и после этого сплюнул на землю.
И такого пестрого багажа ей не хватило, ведь никакого багажа никогда не хватает. Когда Джоан оказалась взаперти за монастырскими стенами и увидела поджатые губы аббатисы, она тут же пожалела, что не наполнила еще больше свою переметную суму. Хуже всего (призналась она мне позже) было не знать, чем же эта сума могла быть наполнена. От нее не только была скрыта большая часть мира, как и от всех нас, – она даже понятия не имела, как много вещей надо познать. Аббатиса и Уинифрид твердили ей, что познать Иисуса куда лучше, чем познать мир.
– Почему?
– Что почему, Джоан?
– Почему нельзя познать мир, когда хочешь познать Иисуса?
– Потому что Иисус заменяет мир, Иисус заключает в себе мир, он и есть мир.
Джоан выглядела умненькой девочкой, когда вот так задирала голову, глядя на взрослых. Аббатиса заставляла себя узнавать в ней этот ум, признавать его и ценить. Но велико было искушение узнать в ней скорее лик Лукавого. Особенно когда Джоан, не дрогнув, отвечала ей:
– Иисус заключает в себе мир, потому что он познал мир. Так почему же нам не…
– Иисус познал его за нас, чтобы нам не приходилось осквернять себя соприкосновением с бренным.
– Et vidit Deus quod esset bonum. «И увидел Бог, что это хорошо». Бог ведь имел в виду мир, не так ли?
– Ты поймешь потом.
«Потом» наступило, а Джоан так и не поняла. За монастырскими стенами она стала девушкой, потом молодой женщиной, потом женщиной, но по-прежнему оставалась монашкой. Теперь она сестра Джоан, или просто Джоан, без «Лидской», говорящей о ее благородном происхождении. В день, когда она впервые увидела кровь своих месячных, она решила, что больна, а потом подумала о стигмате. Она хотела поговорить об этом с сестрой, занимавшейся лазаретом. Тут ей пришло в голову, что это ирония судьбы, когда она спросила себя, может ли стигмат или чудо быть шуткой Всевышнего. Потом она подумала о знаке проклятия, ведь надо помнить, из какого места вытекала кровь: это весьма необычная часть тела в сравнении, скажем, с подошвой ноги. Она держала свое проклятие в тайне, как это делаем мы все. Знак появлялся примерно раз в месяц, достаточно регулярно, чтобы подумать о послании. Потом она поняла, что все сестры переживают этот ритуал, каждая в своем ритме, никому ничего не говоря, и пришла к выводу, что таков удел монахинь. Дар Всевышнего в обмен на целомудренную жизнь. Что-то вроде крови Христовой – или знак жизни. Некоторые сестры сидели взаперти в кельях четыре дня кряду, корчась от боли на соломе, но это, наверно, потому, что кровь Христову нелегко носить в себе. Когда Джоан решилась заговорить об этом в лазарете, она услышала в ответ:
– Ты поймешь потом.
Потом, еще потом, а Джоан по-прежнему не понимает. Она могла бы снова подойти к аббатисе и задать ей вопросы, на которые нет ответа. Это продолжается уже годы, и аббатиса научилась давать ответ, один-единственный на все вопросы. Нет, не «Ты поймешь потом», потому что с возрастом «потом» уже наступило, но что-то вроде «Это таинство Божье».
Я готова держать пари, что, повторяя этот девиз, аббатиса и сама в конце концов в него поверила. Лакомиться яблочным пирогом и осуждать его одновременно – это для нее таинство Божье. Еще одно. Ничто не поколеблет порядок мира. Ничто не поколеблет веру аббатисы.