Пусть ваши раны обратятся в мудрость.

Крики… вопли… сдавленные рыдания… Она пряталась под одеялом, пытаясь заглушить шум.

Тильда открыла глаза. Ей приснился очень яркий сон, и все ее тело дрожало от страха, будто она и вправду оказалась в своей детской комнате. Будто она всегда была там. Насилие никуда не девается. Оно выжидает, прячась в тени, нашептывает, влияет на твои решения, на то, что ты думаешь о мужчинах, о любви, о собственной ценности, обо всем.

Она потянулась к маленькому походному будильнику, стоявшему на табуретке у кровати: полвторого. Уснуть она уже не сможет. Тильда оделась в темноте, выскользнула из комнаты и пошла по дорожке к залу для медитации. Вокруг царила мертвая тишина, небо было усеяно звездами, а свет растущей луны был ярким, как фонарик.

В зале было темно. Впереди сидела одна-единственная женщина. «Какой кошмар разбудил ее?» – подумала Тильда.

Она уселась на подушку и укуталась в покрывало. Ей хотелось убежать. Или расплакаться. Или заорать… Но пришло время просто посидеть наедине с черным, всепоглощающим отчаянием. Ради ребенка внутри нее, который пережил такую травму. В ее мыслях царила сумятица, ее тело было переполнено химическими веществами, отозвавшимися на воспоминания.

«Наши воспоминания ненадежны, – сказала ей однажды Сельма. – То, что ты помнишь, субъективно и уже точно тебе не навредит. Что тебе действительно вредит – так это привязанность к переживаниям из прошлого. Ты возвращаешься к воспоминаниям раз за разом, мыслями, эмоциями, гормонами, биологией».

Тильда знала, что ее отец в детстве подвергался страшной жестокости. Знала, что он не смог вырваться из цикла насилия и затянул туда и ее. Знала, что он любил ее и наверняка не хотел причинять ей боль, хотя все равно причинял. Он не умел иначе. Зато она умела. Ей были даны знания и умения для того, чтобы разорвать этот порочный круг. Прямо сейчас.

Сидя в зале, она встретилась с воспоминаниями лицом к лицу. Ради ребенка внутри нее, который заслуживал лучшего. Ради Тильды-подростка, которая так ненавидела себя, что в старшей школе переспала с половиной команды по водному поло. Ради молодой женщины, которая раз за разом уходила в отрыв, уничтожала себя в попытках хоть что-то ощутить. Ради женщины, которая любила Тома, но не себя саму. Ради каждой версии Тильды всех возрастов, которая не берегла и не любила себя, потому что не умела. Она позволила стольким мужчинам себя ранить. Теперь она сидела здесь. Посвящала час за часом этой подушке. Этой технике. Себе. Чтобы собрать из осколков чувство собственного достоинства, необходимо было совершить этот величайший акт любви. Она погружалась по спирали отчаяния к более и более сокровенным истинам. Раньше она прятала папины пустые бутылки до того, как мама возвращалась домой. Уговаривала его протрезветь, одеться. Ей так хотелось его внимания, что она становилась сообщницей, помогала ему скрываться. Тогда она чувствовала себя полезной. Любимой. Потом он умер, и ей осталось лишь чувство потерянности. Она понятия не имела, кто она такая и какую роль в жизни ей предстоит сыграть. Она заботилась о матери. Заботилась о животных. О бойфрендах. А затем и о Томе.

Но все это осталось в прошлом. Эти чувства существовали лишь в ее сознании. И пришло время их выселить. Она не собиралась и дальше жить, чувствуя себя недостойной любви и всего прекрасного в мире. Ее тело ломило от долгого сидения со скрещенными ногами, но боль внутри была намного хуже. По ее лицу струились слезы. Порой она сотрясалась от рыданий. Но она продолжала сидеть на месте. Она сидела, злилась, плакала и погружалась в отчаяние. Скорбела по отцу, который ее подвел, и по отцу, который этого не делал. По отцу, которого любила и который слишком рано ее покинул, не успев измениться и стать тем, в ком она нуждалась. Она оплакивала папу и лицом к лицу встречала травму, связанную с его смертью. Лицом к лицу встречала свои чувства.

К тому моменту, когда над долиной поднялось солнце, отчаяние миновало.