Мир полон чудес, терпеливо ждущих, когда мы обратим на них внимание.

Все началось с пальца.

Около девяти утра Тильда заметила, что ее правый мизинец куда-то подевался.

Она знала, что это невозможно. Разве палец может куда-то пропасть? Однако на руке, лежащей на компьютерной клавиатуре, теперь было лишь четыре пальца.

Тильда заморгала, пытаясь осознать эту нелепость. Ожидая, что иллюзия вот-вот рассеется. Но это был не обман зрения. Ее палец действительно исчез. Она даже не заметила, как он… Что, отвалился?

Тильда огляделась по сторонам в поисках ответа. Или, точнее, пальца. Никаких следов травмы не наблюдалось. Ни крови. Ни боли.

Она скользнула взглядом по бумагам, которые надо было заполнить, по снимкам, еще не вставленным в рамки, и по раскиданным тут и там аксессуарам для фотокамеры. Ее внимание привлекла пустая банка из-под комбучи.

Неужели ей что-то подсыпали в комбучу?

Тильду охватил прилив адреналина – абсолютного ужаса. Что, если теперь она сходит с ума?

Дыши.

Она сосредоточилась на том, что точно было настоящим. Кабинет, оформленный в теплых тонах, с деревянным полом и большими окнами, впускавшими естественный свет. Стена с любимыми фотографиями в разномастных рамках. Снимки ее дочерей-двойняшек, Холли и Табиты. Они родились из одного чрева, но были совершенно друг на друга не похожи. На одной из фотографий Холли, рыжая зеленоглазая красавица, смеялась, запрокинув голову, а чуть поодаль стояла невысокая светловолосая Таб, вполне уютно чувствующая себя на заднем плане. Дело было вовсе не в том, что Табита страдала от низкой самооценки – напротив, она была уверена в себе даже больше, чем ее сестра.

Вот они обе стоят у Ангкор-Вата.

Вот Холли играет главную роль в школьном спектакле.

А вот Табите вручают медаль на выпускном.

Вот сестры отмечают двадцатый день рождения вместе с бабушкой Фрэнсис. С тех пор минул почти год.

На стене висели и другие снимки. Лучшие подруги Тильды, Лейт и Али, танцуют босиком у нее в саду с бокалами вина. Типичный вечер пятницы.

Ее пес, Бадди, греется зимой у камина с котом Пиратом, закинув на него лапу.

Прямо сейчас Пират наблюдал за ней, лежа на принтере. Тильда встретилась с ним взглядом; похоже, с котом все было в порядке. Единственный глаз Пирата казался спокойным и всезнающим. Четыре года назад, впервые с ним повстречавшись, Тильда сразу поняла, что Пират многое повидал и многое пережил.

– Мы вряд ли сможем его пристроить, – сказала сотрудница приюта. – Никто не захочет брать кота-инвалида.

Но Тильда знала, каково это – быть одинокой и никому не нужной, и потому принесла его домой. В приюте говорили, что Пират не любит общаться с людьми, но в первый же вечер он запрыгнул к ней на колени и заглянул в глаза. Страхи, сомнения и переживания Тильды тут же улетучились, словно испугавшись кота.

– Ты особенный, – прошептала ему Тильда, утирая слезы.

Пират свернулся клубком у нее на коленях и уснул, будто поверив, что его наконец разглядели по-настоящему.

Даже сейчас, глядя на кота, Тильда успокоилась. В комбучу ничего не подсыпали. Мир оставался прежним, если не считать ее руки.

В чем же тогда дело?

Она мысленно перемотала сегодняшнее утро, пытаясь вспомнить, когда в последний раз смотрела на правую руку. Проснувшись, она выключила будильник, оделась и вывела Бадди на пробежку по пляжу. Бегал, конечно, Бадди, а не она. Как любила говорить сама Тильда, она согласна бежать разве что от погони.

Она гладила пса правой рукой, пристегивала и отстегивала его поводок. Для конца мая день выдался необычно прохладным, так что Тильда потирала замерзшие ладони, пока Бадди носился туда-сюда. Вернувшись домой, она нашарила ключи за горшком с цветами и открыла входную дверь, впустив Бадди первым. Затем пошла на кухню, сварила кофе, села за рабочий стол и пару минут любовалась рассветом, прежде чем заняться электронными письмами.

– Я ведь обратила бы внимание на пропавший палец? – нервно поинтересовалась Тильда у Пирата.

Тот не смог ответить. Или не захотел.

Тильда поднесла к лицу кулак и один за другим вытянула пальцы, двигая ими из стороны в сторону. Большой палец. На месте. Указательный, а за ним – «грубый палец», как говорила в детстве Холли. Оба в полном порядке. Потом безымянный, он же палец без кольца, «холостой», как называла его Фрэнсис, мать Тильды. Тоже на месте. А потом… Осторожно… Мизинец. На месте.

Что?

Она прекрасно его чувствовала. Он никуда не подевался. Мизинец был на месте – Тильда его просто не видела.

Она отодвинула стул и, спотыкаясь, побрела в ванную. Там, опираясь о раковину, она вгляделась в отражение в зеркале. Как там говорила Сьюзен Зонтаг? «Здравый смысл – это уютная ложь»? Вдруг у Тильды случился психоз или нервный срыв, а она этого даже не поняла? Вдруг она свихнулась? Но ведь тогда она не задавалась бы этим вопросом. Много лет назад ее старый приятель из университета уверился, что за ним следит ЦРУ. Он угодил в лечебницу именно из-за этой уверенности. Насколько Тильде было известно, люди с психозом всегда считали, что они в полном порядке. Но если она не потеряла рассудок, то что тогда случилось с ее мизинцем? Может, у нее аневризма в мозгу? Аневризмы, говорят, могут влиять на зрение.

«Хорошо, что аневризма не лишает оптимизма», – подумала Тильда.

А вдруг у нее что-то с глазами? Вдруг она ослепнет? Тильда повернулась к стене над унитазом, где висел в рамке плакат с медитирующей мартышкой – подарок от Лейт. Под картинкой маленькими витиеватыми буквами было выведено: «Не держи в себе».

Удостоверившись, что может прочитать слова, Тильда немного успокоилась. Кажется, со зрением все в порядке. Она снова повернулась к зеркалу и вгляделась в свои глаза. Никаких странных пятен или чего-то подобного. Но потом, к своему ужасу, Тильда обнаружила, что ее правое ухо тоже куда-то подевалось. Она подняла правую руку – ту самую, без мизинца, – и отвела в сторону прядь волос, чтобы ощупать ухо. Оно оказалось на месте. Ухо никуда не пропало. Но, как и мизинец, оно стало невидимым.

Тильда развернулась к унитазу, и ее вырвало.