Какое у вас любимое блюдо?

Р. С.: Когда я слышу слова «любимое блюдо», мне кажется, что речь идет о блюде, которое можно при желании съесть, я не ошибаюсь? Я бы предпочла поговорить о «блюдах, которые мне хочется отведать»; они разные, но подобный способ «предпочитать», возможно, более конкретный и действенный.

Так вот, если мы говорим о том, чего бы мне хотелось отведать, я бы сказала, что зачастую это то, чего нет там, где я нахожусь. В Японии мне хочется хорошей ветчины, а во Франции – темпуры с весенними травами. Желать того, чего нет, – это, мне кажется, болезнь мигранта или путешественника. Желать чего-то другого. Но, конечно же, нельзя быть повсюду одновременно.

Вот почему я со временем научилась готовить марокканскую, иранскую, турецкую, окинавскую (Окинава – это остров на юге Японии) еду… Для меня это «блюда перевода», которые я воспроизвожу вдали от их родины. Конечно, готовя их, я не становлюсь марокканкой или иранкой, но это помогает вылечить ностальгию. И делает эту ностальгию восхитительной.

Считается, что синоним ностальгии – грусть, но это не совсем так. Если ничем не интересоваться, вероятно, ее можно избежать, но мир при этом станет менее ярким. Ностальгия помогает дорожить вещами, даже издалека. Возможно, я так думаю, потому что научилась приручать свою ностальгию. В течение долгого времени, каждый раз, приезжая в Японию, я ненавидела момент, когда надо было расставаться с родителями и возвращаться во Францию, где я живу и работаю. Но теперь я знаю, что могу туда вернуться. Конечно, так будет не всегда, потому что никто не вечен, но теперь, за несколько дней до отъезда из Японии, я начинаю смаковать каждую минуту, проведенную с японскими друзьями, с семьей, еду, которой меня там угощают, потому что знаю, что скоро уеду. И друзья, и родители, и семья уже становятся частью ностальгии, хотя я еще рядом с ними. Я начинаю сильнее ценить всё это, потому что скоро уеду.

Кто вдохновил вас стать писательницей?

На этот вопрос можно посмотреть с разных точек зрения. Я думаю, что многие писатели чувствуют, что это не они «выбрали» писательство, а оно их выбрало – примерно как в случае с родителями, которых выбрать нельзя, – и им ничего не оставалось, как писать. Но если считать писателем не «того, кто пишет», а «того, кто сделал из писательства профессию», я могу сказать, что решила им стать в шестнадцать лет, когда впервые отправила свой текст в издательство. Я сделала это просто так, спонтанно, – знаете, когда что-то делаешь в первый раз, плохо осознаешь реальность. Вам будут говорить, что вы слишком молоды, чтобы ваш текст приняли в печать, – но никого не слушайте. И вот я его отправила. И мой самый первый текст, не считая школьных сочинений, был опубликован в профессиональном литературном журнале. Конечно же, я вошла во вкус этого маленького успеха и продолжила в том же духе. Год спустя – я тогда заканчивала лицей – я получила поэтическую премию в качестве поддержки для начала карьеры. Это и подтолкнуло меня к тому, чтобы стать писателем, потому что, честно говоря, хоть я и сама отправляла тексты, мне не верилось, что всё это правда. Меня раздирали противоречивые чувства. Я хотела писать, но побаивалась охватившей меня страсти, выходившей за пределы воображения. А получив премию, я сказала себе: ну вот, дело сделано, мне не остается ничего, кроме как писать. С тех пор я не переставала писать и ни минуты не жалею о своем выборе. У меня очень интересная жизнь, и я бы не променяла ее ни на какую другую.

Что вы думаете об обжорстве?

Хм. Ну, во-первых, мне нравится звучание этого слова. Во-французском языке существуют слова «gourmet» (гурман, ценитель тонкого вкуса) и «gourmand» (обжора, чревоугодник). «Gourmandise» (обжорство) иногда считается избытком любого желания.

Можно принять любые желания – лишь бы это никого не обижало и не шокировало. Желание есть – это желание продолжать жить. Иногда, когда мы рассержены или грустны, нам случается проглатывать еду не думая – не знаю, переживали ли вы уже такое. Но это не обжорство, даже если разгневанный или грустный человек съедает больше, чем надо. Скорее, это заполнение пустоты, стремление разогнать отрицательные эмоции. Обжорство же – это чувственная зачарованность миром.

Когда я приехала во Францию, меня удивила одна вещь. Оказалось, что мальчики любят шоколад и прочие сласти и не стесняются об этом говорить. Вы скажете, что это нормально, а между тем в Японии сладкое на протяжении долгого времени считалось чем-то женским и детским, и мальчик или взрослый мужчина не могли признаться, что любят мороженое или шоколадный мусс. Во время моей первой поездки во Францию я наблюдала в доме у друзей такую сцену: отец и сын спорили, кому достанется последний кусочек торта, и это открыло мне глаза. Я тогда подумала: это наслаждение едой. Нет ничего стыдного в том, чтобы получать от нее удовольствие, будь ты ребенком или взрослым. Каждый вправе любить вкусное, не оглядываясь на имидж, навязываемый ему обществом. Конечно, это не повод съедать порцию шоколадного торта сестры или брата без их согласия – надеюсь, это вы понимаете?

Обязательно ли много путешествовать, чтобы познакомиться с разными вкусами?

Нет, необязательно. Во Францию привозят множество разных вещей издалека. У всех вас есть друзья разного происхождения, угощавшие вас блюдами, которых вы раньше не знали. Я думаю, вам повезло – потому что есть на нашей планете такие места, из которых надо уезжать, чтобы попробовать что-то новое. В моем детстве в Японии почти не было ничего, что привозили бы из-за границы. Мир состоял только из японцев, из японской кухни, из японских вкусов, и мы были в нем заперты. Это меня очень огорчало. Конечно, не следует бессмысленно привозить еду издалека – например, помидоры и огурцы, которые испортятся по дороге, к тому же на их транспортировку требуется много энергии. Но продукты, которые нельзя найти на месте – африканское таро, японский рис, вьетнамский рыбный соус, – иногда могут быть жизненно необходимы тем африканцам, японцам или вьетнамцам, которые здесь живут.

Зайдите при случае в магазин для иностранцев, которые живут в вашем городе, и не только из-за новых вкусов: оказавшись внутри, вы ощутите новый запах, увидите новые цвета продуктов в консервных банках и фрукты незнакомой формы, почувствуете аромат невиданных трав и специй и услышите непонятный язык, на котором продавец разговаривает с покупателями.

Можете купить себе в этом магазине что-нибудь, что привлечет ваше внимание. Неважно, если вы не знаете, как готовят и с чем едят этот продукт. Это будет что-то вроде талисмана, кусочек далекой страны, которую вы принесете к себе домой. Вы можете его нюхать, трогать, хрустеть им, если получится, и пытаться представить себе людей, которые его используют, вообразить блюда, которые из него готовят, влажность, от которой он набухает… вот вам и начало настоящего путешествия.

Каково ваше мнение о «веганских» и «вегетарианских» тенденциях?

Ваш вопрос состоит из двух элементов: во-первых, «тенденция» – момент, который мне кажется наиболее существенным. Не секрет, что существует дисбаланс между потреблением мяса и овощей, и если мы вольны есть то, что любим, не следует забывать, что иногда нам кажется, будто мы любим то, что нам навязывают. У меня также вызывает сожаление, когда едят какой-то один тип продуктов. Ведь в мире существует столько восхитительных вкусов, и предпочитать лишь стандартизированный вкус мяса мне кажется грустным. Вот почему веганство и вегетарианство в некотором роде исправляют этот дисбаланс.

Я также полагаю, что в течение жизни можно менять свои типы потребления. В моей жизни был период, когда я практически не ела мяса, потому что не хотела быть плотоядным существом. Пищевое поведение – это не религия, но ведь иногда бывает так, что человек меняет и религию.

Но это были разговоры о «тенденции», вернемся всё же к тому, что я думаю о веганах. Если вегетарианство – это диета, то веганство – идеология, заключающаяся в том, чтобы как можно меньше живых существ лишать жизни, такой демонстративный отказ от эксплуатации животных. Забота о благополучии живого – более чем похвальна, но следует помнить, что без еды жить нельзя, а овощи – тоже живые. Всё, что едят, – живое, кроме соли. Поэтому веганам надо было определить, что они могут есть и что не могут. Приверженцы веганства аргументируют свою позицию тем, что животные – это существа, которые могут испытывать страдания. Я не буду утверждать, что овощи страдают так же, как и мы. Но разве существо, которое не испытывает страданий, не достойно жизни?

Страдание – неотъемлемая часть человечества, и разделение мира живого на две части по принципу наличия или отсутствия страданий (я немного упрощаю, но суть именно в этом), как мне кажется, ограничивает воображение. Представьте, что у вас в руке рисовое зернышко. Оно не двигается, не говорит с вами. Но если в подходящий момент посадить его в землю, оно прорастет: так зарождается жизнь.

Один японский повар как-то раз признался, что, когда он выкапывает репу у себя на огороде, вокруг корнеплода все тонкие корешки словно ощетиниваются, и ему кажется, будто он отрывает новорожденного от материнской груди. Думаю, что он не преувеличивает, а говорит именно то, что чувствует.

Осуждая употребление мяса, можно дойти до того, что сама жизнь будет признана грехом. Если кто-то не ест мяса, это совсем не означает, что другие живые существа его не питают. Потребность есть, чтобы жить, необходимость отнимать жизни у других живых существ – наша судьба и одна из величайших тайн мира. Избежать этой судьбы можно разве что заморив себя голодом, а не отказавшись от мяса. Но мы, конечно же, должны с уважением относиться к мнению тех, кто имеет иные представления о еде, чем мы.

Самое важное, как мне кажется, – это каждый раз во время еды воображать жизнь, которая вам отдается. Миска риса могла бы стать рисовым полем, но вы съели этот рис, и он стал частью вас. Наслаждаясь чечевичным супом, вообразите чечевичное поле (кстати, известно ли вам, как прорастают семена чечевицы?). Потягивая ароматный чай, представьте себе сорванные в мае свежие чайные листики. Считается, что продукты, произведенные промышленным способом, вредны, но, возможно, это потому, что за упаковкой печенья сложнее представить себе пшеничное поле, заросли сахарного тростника, корову, дающую молоко, или курицу, снесшую яйцо.

Любите ли вы читать кулинарные книги?

О да! Кулинарные книги больше, чем какие-либо другие, расширяют поле нашего воображения. Читая рецепт какого-то знакомого блюда, вы вспоминаете его вкус, а прочитав про что-то незнакомое, вы пытаетесь представить его себе. Это потрясающий опыт! Тут кто-то спрашивал, надо ли путешествовать, чтобы узнавать новые вкусы. Надо сказать, что чтение кулинарных книг сродни путешествиям. До того как школьницей впервые приехала во Францию, я много читала о французской кухне и пыталась представить себе вкус этих блюд… Конечно, мои представления не имели ничего общего с реальностью, но воображение развивает способность воспринимать новое.

Кулинарные книги помогают нам совершать путешествия во времени. Мои самые любимые застольные сцены – это пиры багдадского султана из «Тысячи и одной ночи». Какие образы рождались у меня в голове, когда я читала описания диковинных овощей и фруктов или рассказы о походах на сук – багдадский рынок! Я представляла себе пыльную жару, сок, вытекающий из спелого абрикоса, когда его надкусывают, мякоть сухофруктов… Повзрослев, я стала часто ездить в арабские страны, и если подумать, то, вероятно, узнать как следует потрясающую кулинарную культуру этих стран меня побудило именно чтение в подростковом возрасте…

«Тысяча и одна ночь» – это не кулинарная книга в прямом смысле слова. Это сказки, в которых иногда говорится о еде. Но описания еды, появляющиеся в рассказах, эссе, романах или даже в мангах, могут многому вас научить. Вот почему, говоря о «кулинарных книгах», я бы хотела включать в свой рассказ и все эти «истории». Сборники рецептов – это такие же тексты, как и все прочие книги. Различны лишь способы подачи материала, манера рассказывать о том или ином блюде.

Вы приехали во Францию из-за ее непревзойденной кулинарной репутации?

Да! Но есть одна вещь, которую я осознала позже. Французская кухня удивительна, это настоящее искусство, со своей историей и философией. Идея сделать жизнь ярче мне очень импонирует. Но в то же время я считаю совершенно потрясающей иранскую кухню, очень люблю ливанскую и итальянскую, не говоря уже о китайской. Именно благодаря путешествиям и чтению я поняла, что хоть репутация французской кухни считается непревзойденной, как вы говорите, то это не потому, что она лучше других.

Все кулинарные культуры равноценны. Разница заключается лишь в том, что об одной пишут больше, чем о других. А о французской кухне написано множество книг. Это очень важно, потому что, как я только что сказала, читая книги, можно представить себе жизнь незнакомых людей или целых неизведанных стран, вообразить далекое прошлое, и всё это обогащает кулинарию. Французской кухне повезло – о ней все знают. А вам повезло, что ваши предки были гурманами, ценителями изысканной еды!

Вот почему еще так важно писать о кухне. Это способ оставить месседж потомкам, рассказать им о своей жизни. Благодаря вашим рассказам о еде те, кто прочитает их через пятьдесят или сто лет, смогут ближе узнать и понять вашу жизнь. И испытать те же чувства и ощущения, которые благодаря еде испытывали вы.