Да начихать, сейчас не это главное. Заслонясь ладонью от солнца, Маревин рассматривает длинное черное озеро, протянувшееся почти до железной дороги. То есть до того ее ответвления, которое проложено к заводскому комплексу. Озеро не слишком широкое, метров восемьдесят, казалось бы, всего ничего, но эти смертельные восемь десятков метров образуют непроходимый барьер. И чернота его тоже неземного происхождения: гладь абсолютно ровная, ни морщинки, ни всплеска, точно загустелая тушь, там даже небо не отражается. Портал, ведущий в пугающее иномирье, в другую Вселенную, а если выражаться метафорически - прямо в ад. Так, во всяком случае, недавно заявил патриарх. В физической сущности этого явления Маревин не разбирается, но интернет полон статей, где говорится, что Проталина поглощает свет, впрочем, как и любые электромагнитные излучения, и так же поглощает любой материальный объект: приборы, опускаемые внутрь нее, растворяются без следа. Там растворяется все вообще. Немцы на первых порах, пытаясь локализовать одну из своих Проталин, тупо закачивали туда бетон, тоже нагнали техники, вбухали около миллиона тонн, и что? И ничего; даром, что это не бездна, а пленочка, плоскостной мономер, согласно исследованиям, даже не имеющий физической толщины. А с другой стороны - именно бездна, дна в Проталине нет, такой вот физико-геометрический парадокс, легендарное «черное вещество» неизвестной природы. Кстати, и особо вглядываться в нее не стоит: «если ты смотришь в бездну, то и бездна тоже смотрит в тебя». Говорят - завораживает до потери сознания. Человек, как сомнамбула, шагает туда и проваливается в кромешную темноту. Маревин и не вглядывается особо, без того известно, что Проталина, изгибаясь, заключает Красовск в сплошное кольцо. Дня четыре назад город с Большой землей еще связывали две перемычки, одна здесь, колеблющаяся, ненадежная, по которой машина уже не пройдет, и вторая, выводящая к Бочагам, вся в колдобинах, прежде заброшенная, вот по ней и осуществлялось снабжение - шли, надсадно тужась моторами, колонны грузовиков.

Картина Рериха «Град обреченный»: гигантский огненный змей стискивает со всех сторон город, замерший в безнадежной тоске.

Но - точно ли он обреченный? Щурясь и проклиная солнце, которое бьет прямо в глаза, Маревин, тем не менее, замечает, что расстояние от черного языка озера до ветки железной дороги несколько увеличилось. Да-да, увеличилось, это не обман зрения, не знойный мираж! А сам язык явно стал уже и - вон там, точно, вон там! - разделился на две, нет, на три длинные лужицы, вроде бы даже подсыхающие по краям. Более того, на ближнем обнажившемся берегу он видит ковш экскаватора, торчащий из чуть просевшей земли, как лапа допотопного ящера, обглоданная до костей. Экскаватор, выходит, не полностью утонул, то есть структура почвы, бери выше - материи, на этом участке частично восстановилась.

И значит, Марьяна права?

Блокада прорвана?

Из очумелых загробных странствий мы возвращаемся в обычный человеческий мир?

Он невольно делает три шага вперед, и тут же ноги его по щиколотку погружаются в жидкую грязевую кашу. Вода прохладой затекает внутрь низких кроссовок.

Назад! Назад!

Нельзя расслабляться.

Бездна притягивает.

Так и провалиться недолго.

- С ума сошел? - негромко говорят у него за спиной.

Маревин вздрагивает. Ну конечно, это Дарина - стоит, в джинсах, в футболке своей дурацкой с надписью «Glaz!», чуть подается вперед, протягивает обе руки, готовясь схватить его и отдернуть.

Маревин пятится - тоже шага на три. Поворачивается, они чуть не сталкиваются друг с другом. Волосы у Дарины распущены, его обдает будоражащий запах духов.

- Фу-у-у... Напугала... Подкрадываешься... как... неизвестно кто... Ты что здесь делаешь?

- Я не подкрадываюсь, - немедленно возражает Дарина. - Это ты - лезешь, как сумасшедший, в самую топь... А я пришла - посмотреть. - И тут глаза ее расширяются, начинают сиять, словно отдавая скопившееся внутри солнечное тепло. - Ты видел, видел? Она уменьшается!..

Дарина опять называет его на ты. Опять, вероятно, надеясь преодолеть дистанцию между ними. Впрочем, Маревин чувствует, что, по крайней мере сейчас, никакой дистанции между ними не существует - дистанции больше нет, а есть горячечные, поспешные, из беспамятства вынырнувшие объятия. Происходит как бы само собой. Они в первый раз за все время знакомства обнимаются по-настоящему. До этого были лишь легкие малозначащие касания. А тут Дарина прижимается к нему всем жадным телом, тычется губами в губы, в нос, в щеки, черт знает куда. Шепчет, перемешивая в словах гласные и согласные, путается в них, лепечет, как младенец, едва-едва научившийся говорить: это все ты... я знала... все ты... разбудил... вытащил на свет... сделал меня другим человеком... Ты видел, что с ними со всеми было?.. во время спектакля?.. они сидели, как в обмороке... не шелохнулись... а у меня температура была градусов сорок... А дерево это ты видел?.. видел?.. А борщевик?.. он же на глазах высыхает...

Она прямо-таки светится от восторга. Она счастлива, хотя у нее осунувшееся, истаявшее тенями лицо, слабая синева под глазами, наверное, всю ночь переживала, ворочалась, выскальзывая из сна. И все-таки, она счастлива, и счастье это какой-то странной конвекцией передается Маревину. Его тоже прошибает температура, кружится голова. Он так же, как Дарина, в смятении, он так же, как она, пребывает во внезапном любовном беспамятстве. Это, несомненно, некий поворотный момент, некое мгновение, определяющее собой все дальнейшее: сделаешь еще шаг - и жизнь станет иной, не эпизодом, не текучим мгновением, а подлинным предназначением и судьбой.

Разве не этого он хотел?

Дарина между тем захлебывается словами: никогда еще... никогда ни с кем... чтобы - вот так... только с тобой... проснулась... как будто до этого вообще не жила... Она вся трепещет, она жаждет похвал, для нее это праздник, первый в ее жизни безоговорочный, настоящий, успех, она требует подтверждения чуду, которое свершилось вчера, на сцене, в чарующем перекрестье софитов. Она шепчет, что-то о перспективах, о настроении, о взаимности, о том, что у них еще вся жизнь впереди... годы, целые десятилетия... не расставаться ни на секунду... все получится... только - вместе... только - чтобы рядом был ты... Обещает, что дальше они возьмутся за «Свете тихий»... прямо просится... честное слово... проступает вся сценическая канва... лишь немного, совсем чуть-чуть прописать диалоги...

Выговаривает, торопясь:

- Я думала, ты меня прибьешь за то, что я перекроила твой текст... А оно вон как... неожиданно получилось...

У нее уже начинают пробиваться сквозь шепот какие-то перекрученные интонации, и Маревин, стараясь их приглушить, успокаивающе отвечает, что - да, да, да... было что-то подлинное... настоящее... что-то такое, чего обыденной речью не передашь... Один ангел над сценой чего стоит... Гениальная, потрясающая находка... Затем он в удивлении отстраняется: как это никакого ангела не было?.. Неужели никто не видел, кроме него?.. Вдруг пронзает: неужели только мираж?..

Спохватываясь, объясняет ей, что это просто такая метафора... А вообще, да, возьмемся... согласен... вместе пропишем... все сделаем... ты уже доказала: есть в тебе свет, который можно претворить в живые слова... Так он ей говорит. Немного выспренно, но для Дарины сойдет. И при этом он отчетливо понимает, что ничего подобного у них, конечно, не будет: ни «вместе пропишем», ни «десятилетий», ни «все получится» и - ни «на всю жизнь». Могло бы быть, но не будет, потому что свет в ней, разумеется, существует, но одновременно существует цена, которую следует за этот свет заплатить. Цена эта неизменна и высока. И потому они вновь по-настоящему обнимаются, еле дышат, ближе уже нельзя... И это в последний раз, о чем Дарина, естественно, не догадывается. Ей еще только предстоит об этом узнать.

Пока же он осторожно отодвигается от нее. Все-таки дистанция - великая вещь.

И голос у него становится сдержанно-отстраняющий:

- Насчет Проталины... не торопись... Это могут быть функциональные колебания. Есть работа Бернара Ксавье, ты читала? О пульсирующей прерывистости континуума?

Дарина фыркает:

- Слышала что-то такое...

- Ну - вот...

Кажется, что молчание длится вечность. Хотя - секунды четыре, не больше.

И Дарина, кажется, тоже кое-что понимает.

Понимает все то, что Маревин не решается ей сказать.

- По-моему, ты просто дурак. - с отчаянием говорит она. - Выдумал черт знает что, как будто очки для слепых надел... - Она встряхивает головой, так что разлетаются волосы. - На фиг!.. Ты меня подвезешь?

Ах да, она же без велосипеда.

Объясняла как-то, что принципиально на нем не ездит.

Вот еще незадача.

Принципы у нее!

- А пешком? - неловко спрашивает Маревин.

Дарина пожимает плечами:

- До города пять километров.

- Ну - по хорошей погоде...

- А призраки? - ядовито напоминает она.

Маревин морщится:

- Чушь! Никаких призраков нет.

Голосу его не хватает уверенности. После паука, убившего Лару, он готов поверить во что угодно. Тем более что слухи о призраках, которые похищают людей, ходят очень упорные. Люди ведь действительно пропадают. Он непроизвольно оглядывается, и сразу же, словно падает тень, начинает чувствоваться опасная тишина вокруг.

Иномирье.

Подступающая вплотную чужая земля.

Выхода у него нет:

- Ладно, пошли...

В молчании они торопливо добираются до шлагбаума. Дарина, опираясь о стойку, вскарабкивается на багажник.

Чуть подпрыгивает на нем:

- Подложить чего-нибудь мягкого у тебя не найдется? Я себе всю попу тут отобью.

Маревин лишь хмыкает. Слегка разворачивает велосипед и громоздится на него, мешковатым кулем, тоже цепляясь за брус шлагбаума.

- Давай держись!

Дарина тут же обхватывает его, прижимается, кладет голову на плечо.

- Кстати, прочла я эту твою... «Лолиту»... Ты был прав - скучная книга.

- Она не моя, а Набокова.

- Я это и имела в виду.

Маревин с силой отталкивается от земли. Перегруженный велосипед резко и опасно виляет. Дарина взвизгивает. Маревин в панике ловит ногой педаль, привставая, давит на нее всем телом, чтобы сохранить равновесие. К счастью, дорога здесь идет чуть-чуть под уклон. Велосипед, обретая устойчивость, катится все быстрее.

- Молодец!.. - Дарина чмокает его в шею. А потом горячими, тоскующими губами сжимает ему мочку уха.

Нашла время.

- Прекрати! - не оборачиваясь, кричит Маревин.

- А что такого? - невинно спрашивает Дарина.

- Чебултыхнемся из-за тебя!

- Если вместе, то я согласна...

Она прижимается к нему все сильнее. Молодец, не сдается, не считается ни с какими трудностями. Может быть, из нее что-то и прорастет. Маревин чувствует ее грудь, небольшую, но крепкую, девичью, которая елозит у него по спине. Лифчика Дарина, разумеется, не надела: откровенная близость, вскипающая обоюдным огнем. У Маревина из-за этого подрагивают и слабеют руки. Велосипед снова виляет и вздрагивает всеми частями на мелких камешках.

Чертова кукла!

Ведь навернемся сейчас.

Кое-как они все-таки добираются до окраины города. И когда впереди вырастают серые коробочки новостроек, Маревин аккуратно тормозит на обочине, упираясь в землю ногой.

- Слезай!

Дарина возмущенно фыркает:

- Тут еще километр идти...

Но Маревин неумолим:

- Кому говорю!

- Ну - пожалуйста...

- Еще не хватало, чтобы нас видели вместе!

- Ну и дурак, - опять говорит Дарина. Неохотно сползает с багажника, одергивает сбившуюся почти до груди футболку. - Кому какое дело, чем мы с тобой занимаемся. Вообще - мне двадцать четыре года, учти...

Маревин подхватывает:

- Я знаю, знаю. Ты свободная белая женщина и сама решаешь, как тебе жить... Пока!.. Да не по тракту тащись за мной, а в обход, дорога тебе известна, мимо домов.

- Иди ты к черту! - говорит Дарина.

Вот - попрощались.

Маревин вскакивает на велосипед и яростно жмет педали. Они разболтаны, отмечают бряканьем каждый круговой оборот: раз - два!., раз-два!.. Шуршит воздух в ушах. На выбоинах велосипед резко подбрасывает. Дарина, призрак из прошлого, проваливается в небытие. Ему хочется оглянуться, но на такой скорости лучше не рисковать.

Как бы и в самом деле не грохнуться.

Он знает, что больше никогда не увидит ее.

То есть, конечно, увидит, но это будет уже не то.

Всё, эта история завершена.

Любовный роман закончен.

Хотя, если честно, никакого романа и не было.

Так - слабенькие наброски, эскиз.

И непонятно: он умер или все же воскрес?

Ему так плохо, что он почти не различает дороги перед собой...

Четырнадцать миллиардов лет назад произошло событие, вероятно, самое значительное для мироздания. В слепом ничто, в небытии, где не было еще ни света, ни тьмы, ни верха, ни низа, ни времени, ни пространства, не было вообще ничего, вспучился взрыв чудовищной силы, природа которого неясна до сих пор. Взорвалась материальная точка - космологическая сингулярность, имеющая лишь два парадоксальных параметра: бесконечную плотность и бесконечно малый размер.

Это не было похоже на взрыв бомбы, когда сгорающая начинка ее стремительно расширяется из небольшого объёма в окружающую пустоту, образуя облако с чётко выраженными границами. Такое популярное представление в корне ошибочно. Большой взрыв, как его в 1931 году назвал Жорж Леметр, происходил сразу во всех точках пространства, собственно, он это пространство и создавал, и потому нельзя выделить в нем какой-либо центр, какую-либо границу, отделяющую расширение от пустоты. Это за пределами человеческого воображения. Мы еще способны вообразить пустоту, но мы не способны вообразить ничто: нет зрительных аналогов, они даже в принципе не могут существовать.

Зато вместо границ пространства образовалась граница времени.