Кто я? Хронист и советчик, крохотный, угнездившийся в моем человеческом объекте, пассажир-нахлебник. Меня изобрели анты в пору своего расцвета как дар величайшим из них. Я записывал их мысли и дела, одновременно предлагая своим объектам мои знания прошлого, а знания эти немалые.

Я документировал карьеру Альтиссы Праксы много десятилетий до того, как спасательная капсула стала ее гробницей. Она не часто принимала мои советы.

Моя основа – живучий грибок, на который нарастили уйму безумно дорогой технологии. «Закваска в мехскафандре», – возмущался критик, но мне это описание по душе. За время моей разработки у проверяющих не раз возникал вопрос, сто́ю ли я того. Однако мечта о памяти, способной пережить человеческий век, спасала проект от закрытия.

Я полз в кровотоке мальчика, хмельной от аденозинтрифосфата. После стольких лет в могиле, на голодном пайке, я забыл восхитительный вкус энергии. Части сознания, которые я перевел в режим сна, бурно оживали. Я вспомнил кооперации, их историю и направления. Я декламировал хайку. Перебирал простые числа исключительно ради удовольствия.

Я закрепился на позиции. Зная, что я связан с сознанием объекта, вы можете решить, что я поселился в его мозгу.

И ошибетесь.

Мозг, более чем любая другая часть человеческого тела, враждебен чужакам. Его мощная оборона искрится диковинной энергией. Я могу в него проникнуть – через золотые нити в три атома толщиной, – но для меня мозг все равно что раскаленная сковородка – вещь полезная, только браться за нее надо умеючи.

Я собрал себя в плече мальчика, рядом с шеей, где есть все необходимое: прочная скелетная опора, обильное кровоснабжение, толстые нервы, дающие доступ не только к мозгу, но и к брюшной полости и паху – по всей длине блуждающего нерва.

Я всасывал энергию и прогонял ее через клеточные турбины – больше энергии, чем потратил за сто лет, целую калорию, может быть, даже с гаком. Если бы мальчишка обратил внимание, он почувствовал бы легкий зуд.

Его внимание было занято другим. Впереди высился замок Соваж, высокий и суровый, сложенный из нарубленного на тонкие пластины темного камня. Узкие башенки по углам венчались коническими шапками из темного дерева. Особо практичным замком это не выглядело.

Рядом бежала узкая речушка, вздувшаяся от грозы, а между речушкой и замком на коротко подстриженной лужайке стоял крытый соломой ангар, из которого выглядывал нос пузатого самолета.

Небо над долиной было бледно-оранжевое, без облачка, если не считать одного, которое было вовсе не облаком, а колоссальным живым существом. «Мотылек», – просто отметило сознание мальчика, но, коли так, это был циклопический мотылек. Туманный, переливающийся, жуткий. Он колыхался над долиной, отбрасывая тень, как от грозовой тучи; края его дробили свет, словно призма.

Замок, летное поле, мотылек размера XL, сам мальчик, такое живое человеческое существо… Я был в полнейшей растерянности. Может быть, это предсмертный сон, глючная антская фантазия. Я проверил себя, провел все диагностики, которые позволили мне не сойти с ума в могиле. Все было в порядке. Мне не мерещилось.

Башмаки мальчика прошлепали по доскам короткого моста. Когда он переходил речушку, тень мотылька прошла над замком и скользнула к лесу за ним.

Мальчик знал, куда идти. Он миновал таверну и церковь из грубо отесанного камня – в ее дворе лежал густой туман. На улице селяне были в высокотехнологичной экипировке; кусочки светоотражающей ленты, пришитые к их паркам, вспыхивали на солнце.

Мальчик направлялся не к широко распахнутым воротам замка, а к дверке пониже, в глубокой нише сбоку от них. Внутри он припустил по сумеречным коридорам, ловко огибая углы. Знакомая дорога.

– Слышь, псаренок! – крикнул какой-то человек.

Первые слова, которые я услышал в новом мире, и это было: «Слышь, псаренок!»

Во вспышке мальчиковой досады я узнал его настоящее имя. И вовсе не Псаренок. Ариэль.

Занятно, до чего по-разному люди относятся к своим именам. Мой первый объект каждое мгновение помнил, как его зовут; он всегда сознавал себя Питером Лиденхоллом и всем, что заключено в этих двух словах.

Альтисса Пракса, наоборот, могла неделями не думать о своем имени. Для нее это была этикетка, инструмент, практичный и непримечательный, как молоток или ботинок. (Свои ботинки Питер тоже любил.)

Ариэль не походил в этом ни на Питера, ни на Альтиссу. Однако то, как прозвучало в его мыслях собственное имя, кое-что мне о нем сказало. Ариэль! Когда он особенно заносился в мыслях – Ариэль де ла Соваж. Никто его так не называл, кроме него самого и еще одного человека.

– Псарь тебя ищет, – сказал мужчина.

Это был Буфо, один из волшебниковых егерей. Они одевались во все черное и расхаживали по замку, как хозяева.

Ариэль глянул на егеря. Глаза у Буфо были водянистые, навыкате, а на коже между ними темнел знак:

Ариэль равнодушно скользнул глазами по знаку. Для него это не заслуживало внимания. Такие знаки были у всех.

Егерь протиснулся мимо него. Ариэль помедлил, решая, куда идти. Псарь его искал… и все же…

Вновь призывно запели рога, и выбор был сделан.

В широком внутреннем дворе замка Ариэль присоединился к толпе, наблюдавшей за игрищами. Я видел знак на каждом лице: у кого-то на виске, у кого-то на щеке, у кого-то промеж глаз.

Ариэль протиснулся к ограде и стал смотреть, как два коренастых оруженосца лупят друг друга пенопластовыми мечами. За площадкой для состязаний были сколочены трибуны, и мальчик оглядывал их, задерживая взгляд на примечательных лицах. Бард Джесс иронично кривился. (Знак над глазом.) Кухарка Элиза криками подбадривала одного из бойцов, своего хахаля. (Знак рядом с губами.) Выше остальных сидели рыцари (все со знаками, у кого где); на них Ариэль смотрел с приличествующим почтением, хотя, когда я пошарил в его памяти, ища, чем же они таким отличились, ответ был: да ничем особенно.

В замке не было короля. В ожидании, когда он появится, правил регент – волшебник Мэлори, загадочный и непредсказуемый. Сейчас Ариэль высматривал его, хотя и со смешанным чувством: ему разом и очень хотелось увидеть волшебника, и очень не хотелось.

Волшебника не было, что не удивляло. Мэлори показывался редко.

– Я считаю, надо было устроить им викторину, – произнес резкий голос сбоку от Ариэля.

Это была мадам Бетельгауза, наставница Ариэля, от которой он знал про болезни, погоду и незримые планеты. Я перебрал ее уроки: перечень лечебных трав, рецепты настоек и зелий, почтение к Луне и ее фазам. Она была та еще ведунья, Бетельгауза.

– Однако, мадам, вы бы всегда побеждали, – возразил Ариэль.

Знак у нее был на лбу, в точности, где размещался бы третий глаз.

– Уж само собой, – ответила она. – Я бы вас всех с землей сровняла! Мокрого места не оставила бы!

Язык, на котором говорила Бетельгауза, был не совсем Альтиссиным, но родственным ему, а поскольку мальчишка ее понимал, то понимал и я.

Я поискал этимологические подсказки, но они терялись в беглости мальчишкиной речи. Он говорил с четкой правильностью и этим гордился.

Последнее состязание дня целиком захватило Ариэля, ибо в числе участников был Кей. Его брат. Несколько оруженосцев втащили на поле барьеры. Это был не поединок, а бег с препятствиями: бревно, бочки, сетка, стена. Один из рыцарей протрубил в рог, и двое оруженосцев пустились наперегонки.

Мальчик боготворил Кея. Тот был легкий, гибкий, длинноногий. (Знак на щеке.) Он, словно танцуя, перескочил через бревно, легко пропрыгал по бочкам и пополз под сетью. Здесь соперник его нагнал, извиваясь, как мускулистый червяк. Однако последним препятствием была стена, для Кея вовсе не преграда – он подпрыгнул, ухватился за верхний край и перемахнул на другую сторону.

Ариэль от восторга вопил так, что горло начало саднить. Он подскакивал на месте, надеясь, что брат его увидит. Кей обернулся помахать рукой, заметил Ариэля и подмигнул. Мальчишка упивался победой брата, его силой и ловкостью.

Он хотел поздравить брата, но того утащили с собой друзья-оруженосцы. Гал и Перси хлопнули Кея по спине так, что он чуть не упал. Нынче вечером они должны были вместе с другим участниками состязаний пировать в замке, покуда рыцари будут к ним присматриваться.

Так что Ариэль побрел к псарне, собрал собак и вывел на луг у реки побегать за мячиком.

Вернувшись, он вычесал их и положил им корма, в котором сегодня было много питательных обрезков от готовящегося в замке пира.

Псарь, мастер Гектор, которого все звали Геком, сидел за верстаком и шильцем проворачивал дырки в полоске кожи. (Знак между бровей, придающий ему выражение постоянной сосредоточенности.) Псарь изготавливал замечательные ошейники: некоторые он плел из тонких ремешков, некоторые украшал затейливым узором из металлических блях. Сильный мицелиевый запах кожи наполнял помещение.

– Твоя работа не закончена, – сказал мастер Гек.

Ариэль удивленно поднял глаза. Собаки были вычесаны и накормлены.

Мастер Гек глянул на него без улыбки:

– Сгоняй нам за солеными крендельками.

Мальчик радостно послушался и скоро уже трусил по главной улице Соважа, на которую сегодня высыпала все деревня. Когда вечерами селяне сидели по домам или по нишам в замке, Соваж казался вымершим, однако когда все в лучшей высокотехнологичной экипировке гуляли, смеялись и перекрикивались, здесь было весело, светло и многолюдно.

Мальчишка знал всех – ни одного лица без привязанного к нему имени. Всего в деревне было человек сто.

Прошел старый рыцарь Ангулас Саргассо со стайкой раболепных оруженосцев. На Саргассо была умопомрачительная куртка, плавностью обводов похожая на древний стелс-бомбардировщик. На боку висел меч, привилегия рыцарей. Такой вскорости предстояло обрести Кею.

Я ничего не мог взять в толк. У меня даже гипотез не возникало. Это была какая-то дикая мешанина не столько из анахронизмов, сколько вообще из всего. Конечно, анты всегда так жили. Телефоны с шифрованием и ароматические палочки. Сверхбыстрые сети и бумажные книги. Ничто не исчезало. И все равно: замок?

Меня переполняли вопросы. Когда? Где? Почему?