Я закрыла книгу, аккуратно положила ее на столик рядом с креслом и встала. Расправила платье, провела рукой по волосам, проверяя, все ли в порядке. Затем глубоко вздохнула, пытаясь унять волнение, и направилась к двери.

Голубая гостиная встретила меня приглушенным светом, ароматом жасминового чая и резким запахом духов Вивьен. Она всегда душилась слишком обильно.

Вивьен уже расположилась в кресле у камина, изящно скрестив ноги. Ее платье из бледно‑голубого шелка идеально сочеталось с обстановкой, а на губах играла та самая снисходительная улыбка, которую она всегда надевала, когда собиралась задеть Оливию.

— Наконец‑то, — Вивьен приподняла бровь, окинув меня оценивающим взглядом. — Я уж думала, ты решила игнорировать мое приглашение.

Пропустив шпильку, я молча села напротив, стараясь сохранять спокойствие. Вивьен окинула меня оценивающим взглядом, задержавшись на простом платье, не таком изысканном, как ее наряд, и едва заметно поморщилась.

— Знаешь, — начала она, нарочито небрежно помешивая ложечкой в чашке, — я тут думала о твоем скоропостижном браке с дияром Ноймарком. Удивительно, как быстро он проникся к тебе симпатией. Ходишь вся такая блаженная, неужели ты и правда веришь, что его интересуешь ты, а не компания отца?

Понятно. Не увидела ни малейшего интереса со стороны дияра к себе и решила зайти с другой стороны. Голос сестры сочился ядом, а глаза блестели триумфом, она явно рассчитывала увидеть, как я растеряюсь, покраснею, начну оправдываться.

А я что? Мне подумалось, что можно для разнообразия поупражняться в любительской психотерапии. Зря что ли смотрела столько коротких роликов от психологов и «психологов» самых разных мастей?

Я тоже налила себе чаю и спокойно спросила:

— Почему ты так уверена, что его не интересую я?

Вивьен рассмеялась, коротко и резко.

— О, Оливия, не будь наивной. Ты же не можешь всерьез думать, что кто‑то вроде него влюбился в тебя с первого взгляда.

— Пытаешься заставить меня поверить в собственную никчемность? — снова спокойно поинтересовалась я, пряча улыбку за поднесенной к губам чашкой.

Вивьен на мгновение замерла, ее губы дрогнули, но она быстро взяла себя в руки.

— Пытаюсь открыть тебе глаза, — она резко поставила чашку на блюдце, и звук получился неожиданно резким в тишине комнаты. — Ты просто удобный инструмент. И дияр использует тебя, чтобы подобраться к компании отца. Неужели ты этого не видишь? Ходишь и улыбаешься так, будто нашла свое счастье.

Я снова сделала глоток чая, чувствуя полузабытое ощущение контроля над ситуацией. Капризная малолетняя девчонка, конечно, не была мне противником в отличии от настоящей Оливии.

— Почему ты так сильно меня ненавидишь? — спросила я тихо, но твердо, глядя ей прямо в глаза. — Неужели не понимаешь, что у меня никогда не было того, что всегда было у тебя? Красивых платьев, возможности выбирать, с кем дружить и что делать.

Вивьен побледнела. Она открыла рот, чтобы огрызнуться, но слова застряли у нее в горле. На мгновение маска высокомерия сползла с ее лица, обнажив что‑то уязвимое — обиду, боль, одиночество.

— Ты ничего не понимаешь, — выпалила она, и в голосе впервые прозвучала искренность, почти отчаяние. — Все вечно носятся вокруг тебя! Отец беспокоится, что ты недостаточно воспитана, брат следит, чтобы ты не натворила глупостей, даже мама, моя мама, а не твоя, постоянно напоминает мне, чтобы я «была примером»! А до меня… до меня никому нет дела, я всегда на втором плане!

Я посмотрела на нее по‑новому. За высокомерием и едкостью вдруг проступила настоящая картина: Вивьен не была злодейкой — она была такой же жертвой этой семьи, как и я, только в другом, куда более щадящем варианте.

Судя по всему, ей вряд ли рассказывали, чем занимается сестра по указке отца и брата. Для нее я выглядела зарвавшейся прожженой обольстительницей, о которой печется вся семья, несмотря на не просто испорченную, а напрочь уничтоженную репутацию.

— Вивьен, — я заговорила медленно, взвешивая каждое слово, — ты дура. И должна радоваться, что до тебя отцу и брату дела никогда не было. Потому что они ужасные люди. В их внимании нет ничего хорошего, только расчет, сделки и использование других ради выгоды. Радуйся, что свободна от этого.

Вивьен резко откинулась на спинку кресла, ее глаза вспыхнули гневом.

— Клевета! — выпалила она, ударив ладонью по подлокотнику и вздернув подбородок. — Ты клевещешь на семью, которая дала тебе все! Да если бы не отец, ты бы сейчас не сидела в этом доме, а… а…

Она запнулась, не найдя достаточно обидных слов, но тут же продолжила с новой яростью:

— Ты неблагодарная! Ты просто хочешь опорочить их, потому что сама не заслуживаешь ни капли уважения в этом доме!

Ее голос звенел от негодования, щеки раскраснелись, пальцы судорожно сжимали подлокотник так, что казалось, он вот‑вот треснет.

Она действительно видела мир именно так, стараниями ли матери, или благодаря собственной слепоте. Отчего-то мне стало ее очень жаль.

Глубоко вдохнув, я поставила чашку на столик с едва слышным стуком, нарочито спокойно, чтобы подчеркнуть контраст между нами.

— Вивьен, — я заговорила ровным, почти бесстрастным голосом, — я не стану спорить с тобой. Просто подумай на досуге, почему я, «не заслуживающая уважения», вечно удостаиваюсь внимания отца и брата.

Вивьен открыла рот, чтобы возразить, но я подняла руку, останавливая ее:

— Я лучше пойду дочитаю книгу. А ты… подумай над моими словами. Попробуй взглянуть на ситуацию под другим углом.

Не дожидаясь ответа, я вышла из гостиной и закрыла за собой дверь. В коридоре стало чуть легче дышать.

Надо признать, этот разговор заставил меня саму немного иначе посмотреть, как минимум, на Вивьен.

Нужно будет поговорить с Ноймарком. Отца и Ренара устранить необходимо, но сестру, наверное, закапывать вместе с ними не стоит. Да и мачеха, хоть и обращалась с Оливией прескверно, кажется, не была напрямую замешана в делах отца.

Выживание без прежнего статуса и роскоши, к какой они привыкли, станет для них достаточным наказанием. Отрезвляющим мероприятием, так сказать.