Дивизии прибывали всю вторую неделю ноября: эшелон за эшелоном, ночами, без огней, на станции, которых не было на расписании, — Будогощь, Тихвин, Малая Вишера. Мерецков встречал каждый эшелон лично. Хотел видеть людей, которых пошлёт в бой, до того, как пошлёт.

310-я стрелковая — та, что стояла у Киришей с августа — уже здесь, он знал её три недели, обошёл её позиции, поговорил с каждым комбатом. Семь тысяч из двенадцати по штату, люди устали, но держались.

Вторая — 4-я гвардейская, переброшенная из-под Тихвина. Восемь тысяч, обстрелянная, комдив с перевязанной рукой, двенадцать танков: четыре КВ и восемь Т-34.

Третья — свежая, 259-я стрелковая, с Урала. Полнокровная, двенадцать тысяч, необстрелянная, но обученная, и командиры батальонов — кадровые, не из запаса. Эти были похожи на забайкальцев Громова: крепкие, в зимнем, спокойные. Не знали, что их ждёт, но были готовы узнать.

Танковая бригада пришла четырнадцатого — восемнадцать Т-34 из Челябинска, с заводской краской на броне, и краска пахла ещё, и экипажи пахли ещё — казармой, столовой, мирной жизнью. С танками 4-й гвардейской — тридцать машин. Мерецков хотел шестьдесят, просил в Генштабе, ответили: тридцать сейчас, ещё тридцать — к началу декабря, Челябинск наращивает выпуск. Тридцать — это один эшелон. Шестьдесят — два удара, первый и развитие. Если Челябинск не подведёт.

Артиллерия: два полка, 76-миллиметровые и 122-миллиметровые. Сорок восемь стволов. Снарядов — на два дня интенсивной стрельбы. Мерецков пересчитал дважды: два дня. Если операция затянется на три — батареи замолчат, и пехота пойдёт без огневой поддержки, и потери вырастут вчетверо.

Он позвонил Шапошникову.

— Борис Михайлович. Снаряды. У меня на два дня. Нужно на четыре.

Шапошников молчал три секунды. Потом:

— Порох из Архангельска пошёл на заводы. Через десять дней — первая партия снарядов. Но через десять дней вы уже будете наступать.

— Значит, два дня.

— Два. Укладывайтесь.

Мерецков положил трубку и сел за стол. Школа в Малой Вишере, тот же класс, та же карта на стене, то же расписание третьего «Б» — арифметика, чтение, физкультура. Физкультура. Мерецков усмехнулся — горько, коротко, и сам не понял, чему.

Два дня. Значит, артподготовка — не час, как хотелось бы, а тридцать минут, и каждый снаряд — по конкретной цели, не по площади. Прорыв — в первый день, потому что во второй день стрелять будет нечем. Выход к Мге — к вечеру второго дня, потому что на третий день пехота останется без артиллерии и потеряет темп.

Два дня на операцию, которая в нормальных условиях заняла бы неделю. Жуков сделал бы это за два дня. Жуков бросил бы все тридцать танков в одну точку и пробил бы стену, и потери были бы тяжёлыми, но стена бы рухнула. Мерецков так не умел. Мерецков считал.

Совещание он назначил на шестнадцатое ноября, в школе, в классе, который стал штабом. Пришли все: командиры дивизий, командир танковой бригады, командиры артполков, начальники штабов. Двенадцать человек за столом, который был составлен из четырёх парт, и на столе лежала карта — большая, подробная, с пометками, которые Мерецков наносил шесть недель, начиная с того дня, когда впервые вышел из этой школы и пошёл на запад.

— Задача, — сказал Мерецков. Голос ровный, негромкий. Он никогда не повышал голоса на совещаниях: люди, которые слушают, слышат тихое лучше, чем громкое. Громкое пугает. Тихое заставляет наклониться. — Прорыв обороны противника на участке от Синявинских высот до посёлка Рабочий Седьмой. Фронт прорыва — восемь километров. Глубина — пятнадцать, до Мги. Срок — двое суток.

Двенадцать человек смотрели на карту. Восемь километров фронта — это немного. Пятнадцать вглубь — это много. Двое суток — это очень мало.

— Два направления удара.

Мерецков взял указку — линейку, деревянную, школьную, с миллиметровыми делениями — и показал на карте.

— Первое. Просека. — Указка легла на линию, прочерченную от восточной опушки до развилки, которую Мерецков нашёл в октябре с лесником Тарасовым. — Просека идёт от нашего расположения к немецким позициям. Длина — четыре километра. Ширина — шесть метров. Грунт: торф сверху, под торфом глина. При морозе минус десять торф промерзает на метр и держит тридцатьчетвёрку.

Он остановился. Посмотрел на командира танковой бригады — подполковника, молодого, тридцать лет, из тех танкистов, которые воевали с июня и дожили до ноября, что само по себе было характеристикой.

— Подполковник. Ваши тридцать машин пойдут по просеке. Колонной по одному, дистанция двадцать метров. На просеке лежит гать — брёвна, уложенные за последние две недели, ночами, без шума. Гать держит тридцатьчетвёрку. Я проверял лично.

— Противник знает о просеке?

— Знает о просеке, но считает её непроходимой для техники. На их картах просека — торфяник. Они не знают про глину и не знают про гать. Выход из просеки — в трёхстах метрах от немецкой траншеи. Триста метров открытого грунта. Преодолеваете за полторы-две минуты на второй передаче. Из просеки выходите развёрнутым строем, три-четыре машины одновременно — просека расширяется к западному концу.

Подполковник записывал. Мерецков видел, как работает его лицо: сначала недоверие (по просеке? по торфу?), потом расчёт (гать, глина, проверено лично), потом принятие. Профессионал, думающий, не слепой исполнитель.

— Второе направление. — Указка переместилась южнее. — Стык между 21-й и 11-й немецкими пехотными дивизиями. Вот здесь.

Мерецков показал место, которое нашёл в стереотрубу на второй день, когда лежал на опушке и считал пулемётные гнёзда. Стык — четыреста метров между концом траншеи одной дивизии и началом траншеи другой. Кустарник, минное поле, ни одного блиндажа.

— 259-я дивизия. Ночная атака, без артподготовки, тихо. Сапёры впереди, проходы в минных полях — за два часа до атаки. Пехота — через проходы, в стык, без единого выстрела, пока не обнаружат. Когда обнаружат — гранаты и автоматы. Рукопашная в траншее. Дальше — развитие прорыва на запад, к Мге.

— Одновременно с танками? — спросил комдив 259-й.

— Нет. Вы начинаете в три часа ночи. Танки — на рассвете, через три часа после вас. К рассвету вы должны быть в немецкой траншее и расширять прорыв. Танки по просеке ударят в другом месте, в полутора километрах севернее. Немцы не будут знать, куда бросить резервы: на стык, где пехота, или на просеку, где танки. Пока решают — теряют время. Время — наше.

Он говорил двадцать минут. Каждому полку — маршрут, каждому батальону — участок, каждой батарее — цели. Ничего общего, ничего приблизительного. Маршрут 1-го батальона 259-й: от опушки на северо-запад, четыреста метров, через кустарник, мимо двух воронок (ориентиры), к стыку. Маршрут танковой колонны: от капониров в лесу — на запад, по просеке, два километра, поворот у развилки, ещё полтора, выход.

— Вы всё это прошли ногами? — спросил комдив 4-й гвардейской, тот, с перевязанной рукой.

— Всё, — сказал Мерецков.

Комдив посмотрел на него. Не удивлённо — оценивающе. Генерал, который ходит по болотам и лично проверяет грунт на просеках, — это не привычно. Привычно — генерал, который стоит у карты и двигает стрелки. Мерецков стрелки тоже двигал, но под каждой стрелкой была тропинка, по которой он шёл, и грязь, которую он трогал, и дерево, под которым он сидел и записывал.

— Проблемы, — продолжил Мерецков. — Их три.

Поднял палец.

— Первая. Снаряды. Боекомплект — на два дня. Артподготовка — тридцать минут, не час. Каждый снаряд — по конкретной цели, координаты — на столе у каждого командира батареи. Не по площади. По точке. Если артиллерия отработает точно, тридцати минут хватит. Если нет — пехота заплатит.

Второй палец.

— Вторая. Танки. Тридцать машин, без резерва. Если просека окажется хуже, чем я рассчитал, и танки застрянут, — пехота пойдёт без них. Это хуже, но не смертельно: на стыке танки не нужны, там рукопашная.

Третий палец.

— Третья. Синявинские высоты. Они остаются у немцев. Мы не берём их лобовым ударом — потери будут неприемлемые. Мы обходим: танки по просеке — севернее высот, пехота через стык — южнее. Высоты оказываются в мешке, и гарнизон либо уйдёт, либо останется без снабжения. Но пока мы обходим, с высот будут стрелять. По танкам, по пехоте, по тылам. Артиллерия на высотах — подавить не успеем, снарядов не хватит. Значит, терпеть. Потери от высот — цена обхода.

Он замолчал. Положил указку на стол. Посмотрел на каждого из двенадцати, по очереди, и каждый выдержал взгляд — не из бравады, а из понимания.

— Вопросы.

Командир артполка:

— Тридцать минут артподготовки — это семьсот снарядов 76-миллиметровых и триста 122-миллиметровых. По вашим целям — сто четырнадцать точек. Шесть-семь снарядов на точку. Для подавления дзота нужно двенадцать-пятнадцать. Мы не подавим все.

— Знаю. Подавите ключевые — те, что простреливают просеку и стык. Остальные — задача пехоты, гранатами и автоматами, после прорыва первой линии.

Командир танковой бригады:

— Если на выходе из просеки — противотанковые орудия?

— Разведка не обнаружила. Немцы считают просеку непроходимой и не ставят ПТО против болота. Но если обнаружатся — первые два танка принимают огонь на себя, остальные развёртываются и бьют с ходу. КВ первыми — лобовая броня выдержит.

— КВ четыре штуки. Два — на выходе из просеки. Два — в резерве?

— Два на выходе, два за ними, в пятидесяти метрах.

Вопросы длились час. Мерецков отвечал на каждый, и каждый ответ содержал расстояние, которое он измерил, или грунт, который он потрогал, или ориентир, который он видел. Не «предположительно» — «я был там, я видел». Командиры слушали, и Мерецков видел, как недоверие сменяется чем-то другим, не верой — вера слепа, а знанием: этот человек подготовился. Он не угадывает. Он проверил.

Совещание закончилось в шесть вечера. Командиры разъехались. Школа опустела. Стельмах, начальник штаба, остался и свернул карту.

— Товарищ генерал. Два дня — мало. Если немцы перебросят резервы с Синявинских высот…

— Не перебросят. Высоты — их главная позиция, они их не оголят. А резервов из тыла — откуда? Линдеман на голодном пайке, распутица съела его снабжение так же, как нашему. Он будет затыкать дыры тем, что есть, а того, что есть, не хватит на два прорыва одновременно.

Стельмах кивнул. Потом спросил:

— Вы уверены в просеке?

Мерецков посмотрел на него. Вопрос был не про просеку. Вопрос был про то, можно ли ставить тридцать танков и исход операции на одну дорожку через болото, которую проверил один человек с тетрадкой.

— Я уверен в глине, — сказал Мерецков. — Глина — под торфом, на глубине тридцать сантиметров. Промерзает при минус десяти за трое суток. Мороз стоит неделю. Глина промёрзла. Гать лежит. Танк пройдёт. Я проверил не тетрадкой, Стельмах. Ногами.

Стельмах ушёл. Мерецков остался один. Сел на парту — настоящую, школьную, маленькую, и колени упёрлись в крышку, и он подумал, что дети, сидевшие за этой партой, были ростом ему по пояс, и их проблемы были — арифметика, чтение, физкультура — а его проблема весит шестьдесят танков и шестьдесят тысяч жизней.

Два дня. Тридцать минут артподготовки. Просека. Стык. Мга.

Он встал, подошёл к окну. За окном — темнота, мокрый снег, далёкий гул мотора на дороге. Где-то на просеке, в четырёх километрах к западу, сапёры ночью укладывали последние брёвна гати. Ручными пилами, без моторов, без фонарей. Каждое бревно — шаг к Мге. Каждое — на слух, на ощупь, в темноте.

Через четыре дня он доложит Шапошникову: готов. Через шесть — Сталин скажет: «Пятнадцатого.» Через двадцать — либо Мга будет наша, либо шестьдесят танков останутся на просеке, и пять дивизий лягут перед Синявинскими высотами, и он, Мерецков, будет стоять в этой школе и объяснять, почему глина не выдержала.

Глина выдержит. Он проверял.