— Привет. Хорошо, что ты позвонил. Я тут ещё кое-что вспомнил.

Макс насторожился.

Неужели сейчас и случится то, чему Нойман, возможно, пытался помешать? Неужели я узнаю что-то важное об этом подонке?

— Да? Что именно?

— У Алекса тогда здесь, в Кёльне, была девушка. Недолго, но, похоже, он был к ней очень привязан.

— Да? Я этого не знал.

— Хм… но вы ведь тоже время от времени ходили выпить после работы. Странно, что он тебе о ней ничего не рассказывал.

— До личных разговоров дело не доходило. Рядом всегда были другие коллеги. Может, иначе я бы раньше заметил, что с ним что-то неладно.

— Как бы то ни было, когда она его бросила, ему пришлось несладко. Это было незадолго до того, как он окончательно слетел с катушек.

— Хм… — Макс помолчал. — Не знаю, поможет ли мне это на самом деле.

— Возможно, поможет, если я скажу тебе, что, пока сидел в тюрьме, он регулярно с ней переписывался.

— Откуда ты знаешь?

— Он сам мне сказал, когда позвонил после освобождения.

А это значит, что сказанное может быть правдой. Но с тем же успехом — и плодом фантазии Пальцера.

— Это уже интереснее. Ты знаешь, где она живёт?

— Пока нет. Но я знаю её имя и работаю в полиции. Это можно выяснить. Дай мне полчаса, хорошо?

— Спасибо.

Не прошло и двадцати минут, как Пальцер перезвонил.

— У меня есть адрес. Есть чем записать?

Макс записал улицу и номер дома в кёльнском районе Мариенбург на блокноте с логотипом отеля.

— Теперь её зовут Патриция Келлер. Во времена Алекса она ещё была Циммерман. Восемь лет назад вышла замуж, а полтора года назад развелась.

— Незадолго до того, как Нойман вышел из тюрьмы.

— Может, это связано, а может, просто совпадение. Во всяком случае, живёт она, похоже, неплохо. Не каждый может позволить себе жить в Мариенбурге.

— Понятно. Я к ней съезжу. Ты был с ней тогда знаком?

— Да, но только шапочно. Он как-то раз привёл её с собой. Весь вечер она почти не разговаривала. Казалось, он действует ей на нервы. Это было незадолго до их разрыва. Возможно, у них уже тогда всё шло не лучшим образом. Но, как я уже сказал, это лишь мимолётное впечатление. К тому же, когда рядом был Алекс, вставить слово было вообще непросто. Ты это наверняка и сам помнишь.

Макс хорошо помнил экстравертную, временами грубоватую манеру Ноймана. Он подумал о следующем звонке — в час.

— Может, снова встретимся? Только уже не в пиццерии. Там слишком много коллег, и кто-нибудь из них к этому времени наверняка уже видел мою фотографию в ориентировке.

— Верно. Я подберу другое место и пришлю тебе адрес по СМС. До встречи.

Макс убрал телефон и ещё раз прокрутил разговор в голове. С одной стороны, он не мог представить, что Пальцер действительно ему лжёт. С другой — его только что кольнуло странное чувство: какая-то мысль вспыхнула в одном из дальних уголков сознания так стремительно, что он не успел за неё ухватиться, хотя инстинктивно чувствовал: она важна.

Макс надеялся, что Бёмер скоро добудет показания Пальцера с процесса.

Тогда он будет точно знать, чего ждать от Бургхарда.

Он сунул руку под матрас, достал табельное оружие и заткнул его сзади за пояс брюк. От кобуры отказался: при некоторых движениях её могли заметить, а привлекать к себе чьё бы то ни было внимание ему сейчас совсем не хотелось.

Напоследок он ещё раз взглянул на листок с адресом Патриции Келлер, убрал его в карман и вышел из номера.

Неужели теперь он наконец продвинется хоть на шаг?

Он отчаянно на это надеялся, потому что до того момента, когда Нойман потребует от него совершить убийство, оставалось, вероятно, уже совсем немного.

Время уходило.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ГЛАВА 18

Патриция Келлер была примерно ровесницей Макса — на голову ниже, поджарая и спортивная. Каштановые волосы, стянутые в строгий пучок, ещё резче подчёркивали узкое лицо. Когда она открыла дверь квартиры на первом этаже и сухо обронила «Да?», Макс заставил себя улыбнуться.

— Доброе утро. Меня зовут Клаус, я старый друг Алекса Ноймана и разыскиваю его. Недавно узнал, что его выпустили, — но адреса нигде найти не могу.

Она смерила его взглядом с головы до ног — словно по фигуре и одежде можно было определить, действительно ли он из друзей Александра Ноймана.

— Значит, старый друг.

— Да. Насколько мне известно, всё время, пока он сидел, вы поддерживали с ним связь. Может быть, подскажете, где его искать?

Она скрестила руки на груди.

— Давайте начистоту. Вы ведь тоже из полиции, верно? Думаете, если назовётесь другом, я скажу вам больше, чем вашим коллегам?

Макс мысленно обозвал себя дураком: ему даже в голову не пришло, что Бёмер с остальными давно вышли на Патрицию Келлер. И, разумеется, успели её допросить.

«Скажи я ей правду — может, и появился бы шанс. Но именно этого я и не могу. Если она ещё связана с этим мерзавцем и расскажет о моём визите, для Кирстен последствия будут чудовищными».

— Нет, я не полицейский. Но… почему вы спрашиваете? У него снова неприятности?

Она пропустила вопрос мимо ушей.

— Откуда у вас мой адрес?

— Это было несложно. Алекс когда-то о вас рассказывал. Я запомнил имя, навёл справки. Узнать, что вы вышли замуж, развелись и живёте теперь здесь, оказалось делом нехитрым. Послушайте, я не знаю, что нужно от него полиции, но мне кажется, Алексу сейчас необходим друг. Я просто хочу его увидеть.

— Меня это не интересует. С этим извращенцем у меня больше нет ничего общего.

— О… а я думал, вы с ним по-прежнему близки. Вы ведь столько лет переписывались.

Циничная усмешка прорезала морщинами её гладкий лоб.

— Переписывались? Он бомбардировал меня идиотскими признаниями в любви и нытьём, что больше не выдержит. Что все к нему так жестоки. Ну ещё бы: если ты сначала убиваешь женщину, а потом её насилуешь, окружающие, как правило, не приходят в восторг. По крайней мере, те, у кого с головой более-менее в порядке. Этому животному я не ответила ни разу. Первые письма ещё пробегала глазами, прежде чем выбросить, — их можно было бы печатать в учебниках по психиатрии. А последние годы его писанина отправлялась в мусорное ведро нераспечатанной.

— И ни одного письма не сохранилось?

— Я же сказала: они отправились туда, где им и место. А теперь извините, у меня есть дела поважнее, чем целое утро рассуждать об Александре Ноймане. — Имя она буквально выплюнула.

— Один последний вопрос, прошу вас!

Она закатила глаза и упёрла руки в бока.

— Ну что ещё?

— Почему вы тогда расстались?

Она какое-то время молча его разглядывала — будто прикидывая, в своём ли он уме, чтобы задавать подобные вопросы.

— Я уже сказала: он извращенец и подонок. Сначала скрывал, но довольно быстро начал требовать в постели сначала странного, а потом и омерзительного. — Голос её стал тише, в нём прорезалась беззащитность. — Извращённого… настолько бесчеловечного, что я даже описать не смогу.

Краткий миг уязвимости тут же оборвался — она снова распрямилась.

— Достаточно?

«Нет», — хотелось ответить Максу, но он понимал: больше ничего не услышит. И только кивнул:

— Да, благодарю.

— Тогда удачи в поисках этого чокнутого ублюдка. Надеюсь, он навсегда сядет за решётку или попадёт в дурдом. По мне, пусть хоть сдохнет.

С этими словами она отвернулась, оставив Макса у порога.

Какое-то время он смотрел на захлопнувшуюся дверь, потом развернулся, прошёл коротким коридором к распахнутой парадной и вышел на улицу. Мысли его кружили вокруг сказанного Патрицией Келлер. И вокруг того, как она это произнесла.

Сделав несколько шагов, он опустился, погружённый в раздумья, на невысокую каменную ограду, отделявшую узкий ухоженный палисадник от тротуара. Опустил голову, закрыл глаза — и ни на мгновение не подумал о том, что его могут видеть.

«Ты трус, изуродованный каким-то страшным детским потрясением. Скорее всего — побоями. По крайней мере, на это указывает твоя оргия с мёртвой проституткой. Тебе кажется, что все тебя предали; ты до кончиков волос пропитан жгучей ненавистью.

Есть женщина, которая хотя бы какое-то время была к тебе расположена. Ты пишешь ей регулярно — об унижениях и боли, что выпали на твою долю за решёткой. Эти письма для тебя — разговоры с терпеливой слушательницей: она не переспрашивает и не возражает. Хотя — или именно потому — ответа ты не получаешь. Ни единой просьбы перестать. И это тебя ободряет.

Потом тебя выпускают. Идти некуда. Возможно, у тебя нет никого, кроме матери. Но к ней ты не вернёшься: если в детстве она обращалась с тобой так дурно, значит, ты её ненавидишь. К кому же ты пойдёшь, прежде чем уйти на дно и осуществить план, над которым, должно быть, бьёшься уже годы?

Ты знаешь, что сам при этом погибнешь, и тебе всё равно. Но прежде ты хочешь ещё раз встретиться лицом к лицу с тем, кто тебя не отверг. Кто принимал каждое твоё письмо».

Макс открыл глаза и увидел маленькую девочку, склонившую набок голову.

— А ты совсем не мёртвый, — сказала она.

— Нет, — ответил он и поднялся. — Пока нет.

Он вернулся к дому и снова позвонил в квартиру Патриции Келлер. Зуммер домофона; Макс встал у её двери. Когда она открыла и закатила глаза, он сказал:

— Я полицейский. Но меня разыскивают за убийство, которое совершил Александр Нойман. Он похитил мою парализованную сестру. Прошу вас, помогите.

Пока она смотрела на него, Макс почувствовал, как её защитная стена дрогнула.

— Он был здесь. Около года назад. Сказал, что просто хочет поговорить. Я ответила: если немедленно не уберётся, вызову полицию. — Она на мгновение опустила взгляд, потом снова подняла глаза. — Какое-то время ещё стоял у двери, пару раз позвонил. Потом ушёл. Больше я о нём ничего не слышала. Мне жаль. Но помочь вам нечем.

— Он ампутировал моей сестре пальцы на руках и ногах. Клещами. И она до сих пор у него. Если я его не найду, он будет мучить её и дальше.

— Мне… очень жаль. Пожалуйста, уходите.

Макс понял: сейчас он больше ничего не вытянет. И всё же ему показалось, что внутри неё ещё идёт борьба — и исход её не предрешён.

— Можно, я оставлю вам телефон? На случай, если что-нибудь вспомните?

Она медленно кивнула — будто сдаваясь в долгом споре, — обернулась и взяла блокнот и ручку с маленького комода у себя за спиной. Макс продиктовал номер и после короткой заминки добавил имя — Клаус Дебусманн, под которым был записан в гостинице, — а заодно её адрес и телефон.

— На всякий случай. Если не дозвонитесь до меня по мобильному.

Она снова кивнула и положила руку на дверную ручку.

— Пожалуйста… идите.

Дверь медленно скользнула в проём — осторожно, будто хозяйка боялась усугубить и без того тяжёлое положение Макса.

По дороге к трамвайной остановке, перебирая в памяти разговор, он опять ощутил то странное чувство — сродни тому, какое испытываешь, выйдя из дома и заподозрив, что забыл что-то важное. Включённый утюг. Не выключенную конфорку.

Что-то он уловил подсознательно. Что-то существенное. «Может, всплывёт само, если перестать судорожно искать».

Он переключился на мнимую переписку Ноймана с бывшей подругой и понял: вот и ещё одна ложь. Оставалось выяснить только, кто кому морочил голову — Нойман Пальцеру или Пальцер ему, Максу?

Ответ пришёл через десять минут, когда Макс уже сидел в трамвае.

— У меня протокол того процесса, — сообщил Бёмер. — В том числе и показания Пальцера. Похоже, он один тогда и настаивал, что Нойману срочно нужна терапия.

У Макса отлегло от сердца, хотя Пальцера он почти не знал. По крайней мере, Бургхард действительно пытался помочь. «А окажись, что и он лжёт…»

— Ну, слава богу. Я бы удивился, если бы Пальцер мне сказки рассказывал.

— Он указывал, что Нойман крайне неустойчив из-за перенесённых травм. Что в детстве с ним обращались чудовищно и он страдает от этого всю жизнь.

— Хм… об этом я тогда даже не слышал. И эксперт это не учёл?

— Нет. Нойман соглашался на терапию, но сам факт жестокого обращения категорически отрицал. Решили, видимо, что Пальцер просто выгораживает приятеля. — После короткой паузы Бёмер прибавил: — После этого никто не дал себе труда копать глубже. По каким бы то ни было причинам.

Макс, кажется, эти причины знал.

— Мы тогда все были потрясены, что подобное чудовищное преступление совершил коллега. Он нанёс нам колоссальный удар. Образ полиции в обществе и без того был не из лучших. Думаю, мы хотели, чтобы он отправился в тюрьму, а не в клинику. Я в том числе.

— А теперь Верена мертва.

— Хорст… я понимаю, как тебе тяжело, но… так связь не выстраивается. Иначе пришлось бы возложить ответственность и на каждый её последующий шаг — ведь он…

— Да, да, да, — раздражённо перебил Бёмер. — Избавь меня от продолжения. Надеюсь, я тебе помог.

— Помог. Спасибо.

— Что-то ещё?

— Нет.

В трубке остались только длинные гудки.

СМС от Пальцера пришло в половине одиннадцатого. Адрес ресторана и одна строчка: «Буду в двенадцать. Столик на моё имя».

Макс рассудил, что до этого времени лучше показываться на людях как можно меньше.

Сойдя с трамвая, он внимательно осмотрелся, прежде чем направиться к гостинице.

Ему повезло: номер уже убрали — можно было передохнуть до выхода. Он скинул ботинки, лёг на чуть слишком мягкую кровать и закрыл глаза.

Макс ждал, что разум вот-вот снова начнёт подсовывать образы Кирстен — сцены, где ему придётся в подробностях наблюдать, как Нойман истязает её в каком-нибудь тёмном подвале. Но этого не случилось.

Вместо этого вновь поднялось то отчётливое ощущение, что он что-то проглядел. Какая-то крошечная мелочь, уловленная подсознанием и утонувшая в потоке информации, ежесекундно обрушивающемся на него, — и теперь сознание не могло её вычленить. А ведь именно она была важна.