— И зачем?

— Попробую встать на место убийцы. Понять — хотя бы отчасти — как он мыслит.

— Вот как… Слушай, а не ты ли на днях читал мне целую лекцию о том, что это в принципе невозможно?

Макс усмехнулся. — Я. Потому и сказал: «попробую» и «отчасти».

Теперь и Бёмер не удержался от ухмылки. — Умник. А твоим духовным радениям не помешает, если я поеду с тобой?

— Если будешь в том же духе — ещё как помешает.

Бёмер поднял обе руки. — Встану в углу, молча и неподвижно. И буду наблюдать за трудом мастера.

— Хорст…

— Всё, умолкаю. Поехали. Попытка того стоит — всё лучше, чем сидеть здесь и ковыряться в собственном бессилии.

Прежде чем войти в дом, они позвонили соседке и заглянули к Рози Липперт. От коллег им было уже известно, что от психологической помощи вдова наотрез отказалась.

Казалось, со вчерашнего дня она и не шелохнулась: сидела на кухне на том же стуле, перед почти пустым пивным бокалом и опорожнённой рюмкой, и заплетающимся языком сообщила гостям, что чувствует себя хреново и продаст дом, как только с него снимут опечатку. Соседка удовлетворённо процедила: — И правильно.

— Это вообще была дурь Йохена. Тц-ц… Йохен, видите ли, домовладелец. Да ещё в такой халупе. Нет уж, хватит. Я бы и так там жить не смогла — после того, как его зарезали в этом самом доме. Стояло бы перед глазами постоянно. Кошмар, одно слово.

Решительным движением она сгребла со стола бутылку шнапса, наполнила рюмку до краёв и осушила одним глотком.

— Но я справлюсь, уж поверьте. И развалюху эту продам. На такие деньги можно многое себе позволить. Для начала — долгий отпуск, прийти в себя. Куда-нибудь к южным морям. Вот именно так и сделаю. Главное — не думать всё время о том, как у Йохена раскрылось горло.

— Не знаю, не знаю, — протянул Бёмер, когда они направились к дому Липпертов. — Никак не избавлюсь от ощущения, что госпожа Липперт не так уж и огорчена тем, что её Йохен приказал долго жить.

— По крайней мере, держится она стойко.

— Вот только какой она будет трезвой — нам ещё предстоит узнать.

— Да, что правда, то правда. Трезвой мы её пока не видели.

В доме ничего не изменилось. Как и обещал, Бёмер взял себе стул — те два, на которых в ночь убийства сидели Рози и Йохен, он не тронул, — и устроился в самом дальнем углу гостиной.

Макс какое-то время разглядывал место, где был убит Йохен Липперт, потом отвернулся и перевёл взгляд в сторону коридора.

— Я вошёл через парадную, — пробормотал он. — Это было просто: замок старый. Знаком ли мне дом? Нет, я здесь впервые. И я пришёл убивать. Осматриваюсь. Спален внизу нет. Я хочу убить мужчину. Только мужчину. Надо его обезвредить — физически он сильнее. Он сильнее меня физически… А раз я это знаю, значит, я с ним знаком. Или хотя бы знаю, как он выглядит. Если проскользну наверх и оглушу его во сне — проснётся жена и закричит. Удержать обоих сразу я не смогу: у меня нет огнестрельного. Только нож.

— А почему, собственно, у тебя нет оружия? — подал голос Бёмер из своего угла. — Дело бы сильно упростилось.

Макс обернулся, наградил напарника раздражённым взглядом и снова ушёл в размышления.

— Значит, надо выманить его вниз. Как на прошлой неделе — Рольфа Дариуса. Что-нибудь опрокидываю, прячусь за дверью комнаты и жду. Тихо. Может, было слишком негромко? Опрокидываю кресло. От такого грохота они должны проснуться. Кто-то спускается. Но это не мужчина — женщина. Этого я не предусмотрел.

— Откуда ты знаешь, что спустится только один? Если пойдут оба — у тебя проблема.

— Хорст!

— Всё-всё, извини.

— Оглушаю женщину, привязываю к стулу. — Он посмотрел на Бёмера. — Её ведь ударили статуэткой, верно? Это было в отчёте криминалистов.

— Да, массивной деревянной. Сантиметров тридцать — предположительно танцовщица. Валялась там где-то на полу.

— Хорошо. Нужно спешить, пока он не пошёл искать жену. Значит, крадусь вверх. Это рискованно. Если Липперт попадётся навстречу — туго. Но я иду на этот риск. Почему? Почему не отступаю, а рискую тем, что ему хватит секунды дать отпор? Потому что должен его убить. Во что бы то ни стало.

Макс вышел из комнаты и медленно начал подниматься по лестнице. При первом же скрипе замер, потом двинулся дальше. Ступенька через одну отозвалась ещё протяжнее и громче.

— Надеюсь, он не проснётся. Звуки громкие. Почему же я всё-таки иду?

Поднявшись, Макс заметил смятое одеяло, брошенное на полу у верхней ступеньки, — и тут новый скрип заставил его резко обернуться. На середине лестницы, глядя на него с самым невинным видом, стоял Бёмер. — Извини. Снизу не слышно, что ты там бормочешь.

Макс отвернулся, стараясь не упустить нить. Он шагнул в спальню через настежь распахнутую дверь. — Липперт ещё в постели. Подкрадываюсь и бью.

— И чем же ты бьёшь?

— Хорст, чёрт бы тебя побрал.

В эту самую секунду взгляд Макса упал на настольную лампу. Массивный металлический цилиндр с ввинченной в торец лампочкой. Абажур, приглушавший свет, валялся у тумбочки на полу. Макс указал на лампу. — Вот этим. А теперь — молчи.

Он глубоко вдохнул и на миг прикрыл глаза. — Итак, я оглушаю Липперта. Затем стаскиваю с него одеяло, расстилаю на полу и перекатываю его на ткань. За одеяло волоку до лестницы. — Макс вышел из спальни и вернулся к пролёту. — Тащить такого грузного по ступенькам — дело изнурительное. Он без сознания. Я мог бы просто скатить его вниз, подталкивая ногой на каждой ступени. Какая, казалось бы, разница — убить я его всё равно собираюсь. Но я этого не делаю. Беру под мышки и стаскиваю вниз, ступеньку за ступенькой, затем в гостиную. Там привязываю к стулу и перерезаю горло.

Макс повернулся к Бёмеру, и тот одобрительно поджал губы.

— Недурно, коллега. Кое-что мне теперь видится яснее. Например, то, что убийца, возможно, был с Липпертом знаком — раз знал, что физически ему уступает. И эта история с оружием — над ней я до сих пор не задумывался. Одного только не возьму в толк: если я собираюсь убить нескольких, почему у меня нет ствола?

— Вопросов здесь хватает, и ответы есть на каждый. Почему он пошёл на риск быть побеждённым Липпертом? Полагаю, был настолько одержим идеей его убить, что пошёл бы на любой риск. Фанатизм — вот ключевое слово. Или: почему стащил Липперта по лестнице, а не попросту столкнул? Думаю, хотел избежать того, чтобы тот сломал шею или серьёзно покалечился. Ему было важно, чтобы Липперт умер именно так, как умер. И чтобы жена при этом смотрела — чтобы потом могла рассказать остальным. И здесь то же самое — фанатизм.

— Допустим. А если убийца всё-таки Липперта не знал и не подозревал, что тот такой здоровяк? Если это просто его почерк — выманить человека из постели и ударить из засады? Тогда, с его точки зрения, он и не рисковал, поднимаясь по лестнице.

— В этом и слабость любой теории. Варианты всегда остаются. Но кое-что — уже не теория, а непреложный факт.

— Да? И что же?

Ответить Макс не успел: в кармане Бёмера затрезвонил телефон. Тот принял вызов, коротко бросил: «Да, хорошо» — «я так и думал» — «ладно, проверьте, но спорю — это был просто какой-то пьяный», — и, убрав трубку, пояснил: — Коллеги с Калькумер-штрассе. Ничего, кроме показаний свидетеля, который видел, как некий пьяный пинал мусорные баки. Так. А теперь вернёмся к теории и непреложному факту. Что же достоверно?

— То, что в следующей моей попытке влезть в голову убийцы ты участвовать уже не будешь.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ГЛАВА 12

Неле не знает, что её разбудило. Быть может, сон — из тех, что тают в ту же секунду, когда открываешь глаза и узнаёшь в лунном полумраке привычные очертания комнаты. Она лежит на спине, чувствует, как дремота снова подбирается к ней мягкими ладонями, и смотрит, как Голиаф едва слышно перебирает на ветру ветвями.

Голиаф — это огромный дуб у неё под окном. Неле уже двенадцать, и она давно знает, что никаких духов — ни добрых, ни злых — не бывает, и всё же Голиафа она считает своим другом и заступником. Опустить жалюзи, отгородиться от него — такое ей и в голову не пришло бы. Его знакомый силуэт стоит за её окном всю её недолгую жизнь.

Прошлым летом папа вместе с нею и старшей на два года Сарой построил в одной из крепких развилок Голиафа домик. На это ушли все каникулы, и в ствол не вбили ни единого гвоздя: папа объяснил, что от ржавого железа дерево может заболеть.

Вышло на славу — прочная хижина в двух метрах над землёй, куда поднимаются по верёвочной лестнице. А захочется побыть одной — лестницу можно втянуть наверх, и ты отрезана от всего мира. Неле не раз так делала, воображая себя Тарзаном: будто смотрит с вершины лесного великана вниз, а там — её верные друзья: обезьяны, слоны, пёстрые птицы.

Неле счастлива и умеет ценить такие минуты. Когда смотрит на Голиафа и думает о том, как прекрасна жизнь…

Звуки выдёргивают её из задумчивости — совсем рядом, за дверью. Шаги, странный шорох, глухой удар. На миг сердце стучит быстрее, но она тут же себя одёргивает: глупо бояться.

Это наверняка родители. Может, папа выпил лишний бокал и споткнулся. С кем не бывает.

Она косится на радиобудильник. Три часа семнадцать. Странное время — родители никогда не ложатся так поздно.

Крик раздаётся так внезапно, что Неле вздрагивает всем телом. Громкий, пронзительный. Она сползает глубже под одеяло, натягивает его до самого подбородка. Сердце заходится, будто готово выпрыгнуть из груди. Когда по дому прокатывается второй, ещё более страшный вопль, она начинает тихо скулить и звать маму. И тут же понимает: мама не поможет — у мамы, похоже, и самой беда.

— Нет, не надо! Отпустите! — голос Сары за дверью срывается от паники. — Мама! Папа! Что вы сделали с моими родителями?! Отпустите, мне больно!

Мысли Неле мчатся вскачь.

В доме чужие. Грабители. Они что-то сделали с мамой и папой, а теперь держат Сару.

Она лихорадочно соображает. По щекам текут слёзы, дыхание рвётся, из горла вырываются всхлипы.

Надо помочь Саре. Но как? Я маленькая, я слабая — что я против них? Разве только спрятаться. Да, спрятаться. И поскорее — сейчас откроется дверь.

Осторожно спуская ноги с кровати, она вспоминает: мама всегда велит на ночь оставлять телефоны внизу, на кухне, на зарядке. Теперь и в полицию не позвонить.

Она сидит на краю постели, обводит взглядом залитую лунным светом комнату — в шкаф или под кровать? — и тут её взгляд падает сквозь окно на Голиафа.

Голиаф!

Если выбраться на подоконник, можно дотянуться до одной из его крепких ветвей и перемахнуть на крышу домика. Летом она уже так делала. А оттуда — вниз и бегом к Фридрихам. Они сообразят, что делать.

Она поднимается, делает два шага к окну.

— Привет, малышка.

Неле содрогается. Такого голоса она не слышала никогда в жизни — он не человеческий. Рот её раскрывается словно в замедленной съёмке, она глубоко вдыхает; одна, две, три секунды тишины — и тогда она выплёскивает наружу весь свой ужас, пока в лёгких не остаётся ни глотка воздуха.

— Повернись ко мне, — холодно приказывает голос, пока она снова набирает в грудь воздух.

Всё внутри восстаёт, но Неле чувствует: надо подчиниться. Она нехотя пытается обернуться — и ноги вдруг отказывают. Как ни старается, тело не сдвигается ни на миллиметр. Будто окаменела.

— Ну же!

Электронный голос монотонен, каждое слово звучит ровно, и всё же ей чудится в нём нетерпение. Она думает о Саре, от которой уже не доносится ни звука, о маме, о папе. Страх становится таким огромным, что мочевой пузырь опорожняется сам собой, помимо её воли. По внутренней стороне бёдер разливается тепло и стекает вниз. Ей всё равно. Зато к телу возвращается власть над собой.

Боясь, что незнакомец потеряет терпение и сделает с ней что-то непоправимое, она резко оборачивается — и снова исторгает крик, такой долгий и громкий, что едва не лишается чувств. И в эту минуту желает только одного: рухнуть на пол и больше ничего не видеть.

В дверях её комнаты, освещённое луной, точно актёр на сцене, стоит самое чудовищное, самое омерзительное существо, какое ей доводилось видеть. Огромное, бесформенное — с головой мухи.

Неле кричит и кричит. Падает на колени, зажимает уши ладонями, зажмуривается — лишь бы не видеть, — и всё кричит, кричит…

Её подхватывает чья-то рука и рывком ставит на ноги. Мушиная голова теперь так близко, что в нос ударяет нестерпимая вонь. К горлу подкатывает тошнота. Толстый хоботок подрагивает, качаясь из стороны в сторону. Неле чувствует: рассудок вот-вот оставит её. Она снова исторгает пронзительный вопль — и тут же смолкает: чудовище поднимает руку и со звонким шлепком бьёт её по лицу.

— Вот так, умница, — скрипит жуткий голос. — А теперь пойдём. Я покажу тебе кое-что — ты это запомнишь навсегда.

Неле дрожит всем телом, пока мушиное чудище волочёт её за плечо из комнаты. На пороге она оглядывается в последний раз — на Голиафа, который теперь уже ничем ей не поможет. Где-то в дальнем уголке её смятого ужасом сознания отмечается: влага на бёдрах за несколько шагов успела стать холодной и липкой. Ей всё равно — она как загипнотизированная смотрит на мушиный затылок перед собой, откуда торчат пучки толстых щетинистых волос.

На лестнице к горлу вновь подкатывает тошнота. Её рвёт прямо на ходу.

На первом этаже они сворачивают за угол — к следующей лестнице, ведущей в подвал.

— Пожалуйста, не делайте мне больно, — молит она и не узнаёт собственного голоса. — Пожалуйста, пожалуйста, не надо.

Чудовище неумолимо тянет её дальше — вниз по ступеням, а затем в просторную комнату, где стоит теннисный стол. Внутри душно и жарко. Сквозь единственное узкое зарешёченное окошко под самым потолком сочится скудный лунный свет — но и этого довольно, чтобы разглядеть картину, открывшуюся перед ней.

Теннисный стол сложен и придвинут к правой стене. У противоположной стены кто-то выставил в ряд три стула, и на них сидят мама, папа и Сара. Они связаны, во рту — кляпы. Лицо отца испачкано чем-то тёмным. Все трое глухо мычат сквозь кляпы и смотрят на неё округлившимися от ужаса глазами.