— Разумеется. — Лёйкен едва ли не подскочил со стула и указал на дверь. — Прошу.

Фиссман сидел в комнате отдыха на том же месте, что и в прошлый раз. Газетные вырезки и листки с записями снова были разложены по всему столу. Однако сейчас он занимался не ими: торопливо строчил что-то в блокноте, то и дело заметно подаваясь влево — туда, где двое пациентов вели оживлённую беседу, — и снова принимался черкать. Судя по всему, он записывал их слова.

Завидев врача и обоих следователей, он прикрыл блокнот ладонями и захихикал.

— Уже, тут, они уже тут. Быстро. Хи-хи. Но они ничего не знают.

— Господин Фиссман, вы ведь понимаете, почему мы снова здесь? — Бёмер сунул руки в карманы и испытующе взглянул на него.

— Они ничего не знают. А я вижу знаки. Я знаю. Хи-хи.

По лицу Бёмера было видно, чего ему стоит сохранять самообладание.

— Убита целая семья. На Калькумер-штрассе. Вы предсказали, что там будет совершено преступление. И теперь мы хотим знать, откуда вам это стало известно.

Словно кто-то щёлкнул выключателем — безумное выражение вмиг сошло с лица Фиссмана.

— Я уже назвал свои условия. — Голос его теперь звучал по-человечески. — Свобода. Никаких разговоров без оплаты. Моя плата — свобода.

— Господин Фиссман. — Макс старался говорить ровно. — Прежде чем мы сможем о чём-либо договариваться, нам необходимо знать одно: будут ли ещё убийства?

Фиссман посмотрел ему в глаза, словно взвешивая, что можно сказать, не ослабив своих позиций в торге.

— Много.

— Много? А сколько именно?

— Много. Пока они не прекратят.

— Кто? И что именно?

По лицу Фиссмана Макс понял: минута ясности миновала. Голос снова сделался визгливым.

— Хи-хи. Вы не знаете. А я знаю знаки. Хи-хи. Я их распознаю. Только за плату.

— Господин Фиссман, мы требуем, чтобы вы рассказали всё, что вам известно. — Максу отчаянно хотелось схватить его за шиворот и как следует встряхнуть.

Но Фиссман уже не обращал на него внимания — всё его внимание снова принадлежало разговору за соседним столом. Лёйкен тронул Макса за плечо и тихо произнёс:

— Бесполезно. Так вы ничего не добьётесь.

Макс резким движением стряхнул его руку и снова повернулся к Фиссману.

— Господин Фиссман, мы можем сделать так, что вы лишитесь здесь всех послаблений, если сию же минуту не скажете, что вам известно.

— Но вы же ничего не знаете. Хи-хи.

После ещё одной попытки профессора уговорами вытянуть из Фиссмана источник его сведений они наконец сдались и вернулись в кабинет.

— Вы, пожалуй, знаете Фиссмана лучше, чем кто бы то ни было, — сказал Бёмер, пока Лёйкен усаживался за стол. — Есть у вас хоть какие-то соображения, как его разговорить?

— Зигфрид живёт в реальности, которая лишь едва соприкасается с нашей. Вы сами только что в этом убедились. В одну минуту он способен казаться совершенно нормальным, а в следующую уже снова проваливается в собственную вселенную. Если он вбил себе в голову, что без оплаты не произнесёт ни слова, переубедить его почти невозможно.

— А медикаменты? Гипноз? — предложил Макс.

Лицо Лёйкена окаменело.

— Вы всерьёз ожидаете, что я стану давать своему пациенту препараты, меняющие сознание? Препараты, способные вызвать необратимое расстройство?

— Простите, я, видимо, чего-то не понял. — Голос Макса стал жёстче. — Мне казалось, необратимое расстройство у него уже есть. И да, чёрт возьми, я действительно рассчитываю, что вы поможете нам раскрыть зверские убийства трёх семей и — что куда важнее — предотвратить новые. А если ради этого придётся накачать препаратами человека, который сам совершил подобное злодеяние, — то да, чёрт возьми, именно этого я от вас и жду, господин профессор.

Лёйкен поднялся.

— Что ж, в этом, пожалуй, и заключается одно из коренных различий наших профессий. Вы готовы на всё ради защиты возможных жертв; я же делаю всё, чтобы помогать больным и ограждать их от обращения, уместного скорее со скотом. Как врач, я связан определёнными этическими принципами; вам, казалось бы, это должно быть известно. А теперь прошу меня извинить: сегодня суббота, и я намеревался провести её с женой. Мои возможности быть вам полезным исчерпаны. До свидания.

— Высокомерный осёл, — буркнул Бёмер, когда они вышли на улицу. — Все эти психиатры на одно лицо. Мнят себя чуть ли не богами, а у самих, как правило, не все дома.

— Поговорим с шефом, — предложил Макс. — Может, он что-то сумеет через прокуратуру. Должен же быть способ выяснить, откуда у Фиссмана эти сведения.

Начальник управления Горгес был дома, но согласился встретиться с ними в управлении в десять.

Там он терпеливо выслушал доклад и задумчиво уставился в окно.

— С этим к прокурору мне и соваться незачем. Беда в том, что Лёйкен как руководитель судебно-психиатрической клиники единолично решает, что можно применять к его пациентам, а что нет. И если он сочтёт что-либо вредным и мешающим лечению, ни один прокурор на свете тут ничего не сделает.

Бёмер покачал головой.

— Тут что-то серьёзно не так. Мы, значит, оберегаем душевнобольных убийц от какого-то там ущерба — уму непостижимо — и сознательно идём на то, что ещё кого-то из невинных зарежут. И ради чего? Ради того, чтобы некий лопающийся от самомнения врач доказал всем, что козыри у него. Иной раз я готов…

— Я полностью с вами согласен. — В голосе Горгеса сквозило то же напряжение, под которым находились все. — Но это не меняет буквы закона. И ещё одно. — Его взгляд переместился с Бёмера на Макса. — Я хочу, чтобы ни единого слова не просочилось наружу. Если пресса пронюхает, что есть пациент психиатрической клиники, предсказавший эти преступления, они устроят нам такой ад, какого мы ещё не видывали. Прокурор звонит мне дважды в день и требует результатов: на него самого давит министерство внутренних дел. Дело уже получило международный резонанс. Если мы в ближайшее время ничего не предъявим, у всех нас будут крупные неприятности.

— Да, разумеется. Я ещё раз особо подчеркну это в следственной группе, — уже спокойнее заверил Бёмер.

— Хорошо. Что с выжившей девочкой?

— Травмирована. Не произносит ни слова. Только смотрит в потолок.

— Бедное дитя.

— Да, бедное. А ещё мёртвая четырнадцатилетняя и мёртвый двенадцатилетний. Невинные, беззащитные дети. За такое этого подонка следовало бы… — Макс оборвал фразу, заметив, что и Бёмер, и Горгес смотрят на него с удивлением. — Простите. Меня это и правда выводит из себя.

— У вас всё в порядке, Бишофф?

— В порядке. Это ведь нормально, когда эмоции иногда берут верх, разве нет? Даже если ты полицейский.

— Нормально. Пока вы держите их в узде и сохраняете трезвость суждений.

— Не беспокойтесь. И гнев, и всё остальное я держу в руках.

Покинув управление ближе к вечеру, Макс ненадолго заехал к сестре, убедился, что у неё всё в порядке, и лишь после этого отправился домой, где в изнеможении рухнул на диван.

В голове у него бушевал хаос: лихорадочные мысли о текущем деле, образ выжившей девочки и воспоминания о прошлой серии убийств вели между собой мучительное состязание за первенство.

Спустя какое-то время Макс поднялся, прошёл на кухню и смешал себе джин с тоником. Со стаканом в руке он отправился в ванную, открыл аптечку и уставился на упаковки таблеток на нижней полке.

Он и сам не знал, сколько простоял так, разрываясь между «взять» и «оставить», прежде чем наконец захлопнул дверцу и вернулся в гостиную.

Он справится и без таблеток. Он обязан справиться — работать над делом, не садясь на препараты. Макс знал: если он не выдержит как следователь, то потеряет почву под ногами и угодит в водоворот, из которого путь один — вниз.

Когда двумя стаканами джина позже он засыпал на диване, ему привиделась Дженни. Она сидела на краю кровати и ласково гладила по лбу израненную двенадцатилетнюю девочку. Дженни была обнажена.

Стоило ему приблизиться, как она поднялась, повернулась к нему и развела руки в стороны, словно хотела сказать: смотри, взгляни на меня.

То, что он увидел, едва не лишило его рассудка.

Тело Дженни было одной сплошной огромной раной.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ГЛАВА 16

В воскресенье утром, едва выйдя из лифта, Макс ощутил разлитую в воздухе лихорадочную суету. Навстречу торопливо шли Кауфман и Хильгер — явно направлялись в оперативный штаб. На вопрос, что стряслось, Верена Хильгер только закатила глаза и досадливо отмахнулась:

— Загляни к себе. Бёмер там рвёт и мечет.

— Нет, этого я сделать не могу, — рявкнул Бёмер в трубку, когда Макс переступил порог. — Сколько можно повторять? Всего доброго.

Он с грохотом швырнул трубку на рычаг и поднял глаза.

— Наконец-то. Телефоны трещат без умолку.

— Да что случилось?

— Пресса. — Бёмер уже снова тянулся к аппарату, надрывавшемуся новым звонком. — Бёмер слушает… Нет, ничего сказать вам не могу. Соображения следственной тактики… Этого я не знаю… Да, понимаю, как это выглядит со стороны, но сказать мне всё равно нечего… Поступайте как считаете нужным. Всего доброго.

Он шумно выдохнул и провёл ладонью по бороде.

— Пронюхали, что наши опрашивали жителей Калькумер-штрассе. Причём ещё до убийств. Теперь, понятное дело, газетчики жаждут узнать, что мы там забыли, было ли нам что-то известно заранее и почему мы не предотвратили преступление.

— Чёрт. Откуда слили?

— Понятия не имею, да сейчас и неважно. Главное — чтобы ничего не просочилось про Фиссмана. Иначе нас поджарят живьём.

— Можно вас на минуту? — В дверях возник Кауфман и мотнул головой в сторону коридора. — В штаб. По телевизору идёт экстренный выпуск — думаю, вам будет любопытно.

Они двинулись за ним в штаб спецгруппы, где коллеги уже столпились перед огромным плоским экраном, напряжённо следя за происходящим.

На полукруглом диване рядом с известной ведущей частного канала сидела супружеская пара — обоим на вид лет по пятьдесят. Плашка внизу экрана сообщала: Рудольф и Цецилия Крамер, — а курсивом было приписано: жители Калькумер-штрассе.

— …поговорил с соседями, — рассказывал мужчина, — но и они не понимали, к чему все эти расспросы. Во всяком случае, никто из нас в полицию не звонил, верно ведь.

Ведущая сочувственно кивнула, придав лицу подобающее случаю скорбное выражение.

— А полиция хотя бы объяснила, почему задаёт подобные вопросы?

— Нет. Сказали только, что волноваться не о чем. Ну вот и видно теперь, как нам не о чем волноваться, верно ведь?

— Я по ночам больше не сплю, — вмешалась его жена. — Три человека, убитые с такой жестокостью. А что делает полиция? Ничего!

— Верно ведь, — подтвердил Рудольф Крамер и энергично закивал прямо в камеру.

— Этого нам ещё не хватало, — буркнул Бёмер и покачал головой.

— Господин Бёмер! — Молодая сотрудница, всего пару недель как переведённая в одиннадцатый отдел, прислонилась к столу, сжимая в руке трубку. — На линии детский психолог. Та самая, что занимается девочкой. Говорит, малышка заговорила.

— Едем. — Бёмер тронул Макса за плечо и стремительно вышел из кабинета.

Палата, в которой лежала Неле Халльштайн, была светлой и приветливой, однако ни мебель в пастельных тонах, ни солнечный свет, лившийся в широкое окно, не могли развеять гнетущей атмосферы.

Психолог поднялась со стула и шагнула им навстречу, едва они открыли дверь.

— Хорошо, что вы так быстро приехали, — произнесла она вполголоса. — Неле сегодня утром внезапно заговорила. Спросила, почему она здесь и когда её навестят родители.

— Родители? — недоверчиво переспросил Бёмер.

— Да, в этом нет ничего необычного. Сознание полностью вытеснило пережитое. Она не знает, что её родители и сестра…

— Она сказала что-нибудь важное для нас?

Женщина пожала плечами.

— Насколько могу судить — нет. Но именно поэтому я и позвонила. Быть может, вы уловите в её словах то, что…

— Да оставьте же. Неужели не видите, что происходит? Он знает.

Слова прозвучали ясно и отчётливо — из уст девочки, обернувшей к ним голову.

— Что? — Бёмер шагнул к кровати. — Что ты сейчас сказала?

Глаза ребёнка обратились к нему, но взгляд, казалось, скользил сквозь Бёмера, куда-то дальше.

— Он знает.

Губы её продолжали шевелиться, но ни единого звука больше не слетало с них. Бёмер склонился над девочкой, почти прижав ухо к её губам, однако вскоре выпрямился — всё было тщетно. Неле снова отвернулась и уставилась в потолок с тем же отсутствующим видом, что и прежде.

— Ничего подобного она до сих пор не произносила, — тихо сказала психолог, скрестив руки на груди. — Похоже, она и вправду пытается вам что-то сообщить.

— Что ж, как знать. — Бёмер придвинул себе стул и жестом предложил Максу сделать то же самое. — Если не возражаете, мы побудем здесь. Позволите задать ей несколько вопросов?

Психолог покачала головой.

— Я считаю это рискованным.

— Но она свидетель. Возможно, именно она даст нам решающую зацепку.

— Она вытеснила ту ночь из памяти, потому что не в силах вынести воспоминаний. Начав её расспрашивать, вы рискуете разрушить защитный механизм. Последствия могут быть катастрофическими. Необратимые повреждения — вдобавок к травме, которая и так останется с Неле на всю жизнь.

«Говорить о девочке так, словно её здесь нет, — чудовищно», — подумал Макс.

— Неле, — вопреки предостережению психолога мягко начал Бёмер, — ты меня слышишь?

Она не шелохнулась — даже не моргнула.

— Неле, мы должны найти того, кто совершил страшные вещи.

Из уголка её глаза выкатилась слеза и медленно сбежала по виску.

— А теперь нам нужно…

— Хорст! — резко перебил Макс. — Прекрати. Ты что, не видишь, что только мучаешь её?

Он рывком поднялся со стула.

— Всё. Уходим.

Макс не понял, чему Бёмер поразился сильнее — командному тону или самому факту, что допрос оборвали. Впрочем, ему было всё равно. Как бы то ни было, Бёмер поднялся и вышел следом.