Боль пришла первой – тупая, ноющая, растекающаяся по телу, как яд. Голова раскалывалась. Рёбра ныли с каждым вдохом. Шея затекла так, будто кто-то методично выкручивал позвонки, пока я спала.

Я попыталась пошевелиться. Пальцы откликнулись слабо, неохотно. Веки словно налили свинцом.

Открой глаза, Кейт. Давай. Ты же не умерла. Ещё нет.

Хотя откуда мне знать наверняка?

Я вдохнула и лёгкие словно обожгло изнутри. Воздух был неправильным. Слишком плотным. Слишком сладким. Как будто я дышала не кислородом, а чем-то живым, пульсирующим, насыщенным силой, которая пробиралась в кровь с каждым вдохом.

Магия.

Я почувствовала её на языке, студёную, сладкую, почти осязаемую. Не намёк, не шёпот. Целый чертов хор.

Что-то здесь было не так. Очень не так.

Я распахнула глаза.

Белая ткань подушки безопасности висела передо мной, обмякшая и бесполезная. Я оттолкнула её, руки двигались вяло, словно под водой. Мышцы не слушались. Тело всё ещё пребывало в шоке.

Лобовое стекло треснуло – паутина трещин расползлась от центра. Сквозь искажённое стекло пробивался свет – мягкий, рассеянный, золотисто-зелёный, какого я никогда не видела.

Не утренний. Не вечерний.

Другой.

Я моргнула. Попыталась сфокусироваться на том, что было за стеклом.

И мир… изменился.

Нет.

Не изменился.

Он стал настоящим.

Словно всю жизнь я смотрела на реальность через мутное, грязное стекло – а теперь кто-то его протёр. И я увидела.

По-настоящему увидела.

Лес за окном был не просто лесом. Он был слоями магии, наложенными друг на друга, пульсирующими, живыми, сознательными. Деревья светились изнутри – серебряными, золотыми, изумрудными оттенками силы. Их корни уходили не просто в землю, а глубже – в саму ткань мира, переплетались с жилами магии, которые пронизывали это место, как кровеносная система.

Воздух искрился. Каждая пылинка была частичкой силы. Каждый луч света нёс в себе энергию, которая пела, звенела, дышала.

И я видела всё это.

Чётко. Ясно. Абсолютно.

Без усилий. Без боли. Без того напряжения, которое всегда сопровождало моё Зрение в смертном мире.

Словно шелуха спала с моих глаз, и я впервые прозрела.

– Охренеть, – выдохнула я.

Потому что других слов не было.

– Кейт.

Голос Оберона – низкий, сдавленный, наполненный чем-то, чего я не могла определить.

Я резко обернулась.

Он сидел на пассажирском сидении, привалившись спиной к двери, одна рука прижата к окровавленному боку. Подушка безопасности обмякла. Лицо было бледным, губы поджаты, дыхание неровное.

Но не это заставило моё сердце замереть.

Его глаза.

Янтарные, широко распахнутые, полные такого сложного коктейля эмоций, что я не могла разобрать их все сразу. Шок. Боль. Что-то похожее на облегчение – такое острое, что граничило с агонией. И ещё… тоска. Сырая, неприкрытая, древняя тоска.

Он смотрел не на меня.

Он смотрел в окно.

На невозможный, прекрасный, смертельный лес.

И на его лице было выражение человека, который три месяца блуждал в темноте – и вдруг, неожиданно, увидел солнце.

– Оберон? – я потянулась к нему, положила руку на плечо. Мышцы под моими пальцами были каменными. – Ты ранен. Нужно остановить кровь, найти…

– Мы дома, – прошептал он.

И его голос дрогнул.

Не от страха. От чего-то гораздо более опасного.

От надежды.

Я замерла, пальцы сжались на его плече.

– Что?

Он неторопливо – так осторожно, словно боялся, что видение исчезнет – повернул голову ко мне. Взгляд встретился с моим, и я увидела бурю.

Радость, смешанную с яростью. Облегчение, граничащее с отчаянием. Любовь к этому месту, такую глубокую, что она причиняла боль.

– Мы дома, Кейт, – повторил он, и каждое слово было пропитано эмоцией, которую он даже не пытался скрыть. – В мире фейри. В Подгорье. – Его пальцы стиснули рану, костяшки побелели. – Я вернулся.

Последнее слово вышло сломанным.

Как у человека, который не верил, что когда-нибудь сможет его произнести.

Несколько секунд я просто смотрела на него.

Потом до меня дошло.

– Погоди. – Мой голос прозвучал странно – слишком высоко, слишком натянуто. – Мы где?

– В Подгорье.

– В Подгорье.

– Да.

– В мире фейри.

– Да.

– В том самом месте, куда смертные не возвращаются, где время течёт иначе, и где меня могут съесть, изнасиловать, превратить в дерево или ещё хуже – оставить жить настолько изменённой, что я буду молить о смерти?

Он моргнул.

– По сути… да.

Я откинулась на спинку сиденья. Закрыла глаза. Досчитала до десяти.

Не помогло.

– Отлично, – выдохнула я. – Просто офигительно. Потому что мне, видите ли, не хватало приключений. Погони по Дублину – мало. Падение с чертова моста – фигня. Нет, давайте телепортируемся в мир фейри, где я, смертная девушка, которая не планировала покидать свой гребаный мир, теперь застряла в месте, где каждое второе существо захочет меня убить, а каждое первое – сделать что-то похуже!

– Я не понимаю, как это произошло, – голос Оберона был напряжённым.

Он смотрел на свою окровавленную ладонь, пальцы дрожали.

– Портал между мирами не может просто… открыться. Для этого нужна огромная сила. Древняя магия. – Он поднял взор на меня, и в глазах был шок. – Артефакты невероятной мощности. Или что-то… старше Дворов. – Он осекся.

– Что именно?

– Я не знаю. – Он провёл рукой по лицу, оставив красный след на щеке. – Мы падали. Летели к смерти. Потом был свет – ослепительный, ледяной – и мы здесь.

Холод пробежал по моему позвоночнику.

– Осколок? – я посмотрела на него. – Может, он как-то среагировал? Активировался от удара или…

Оберон покачал головой, полез за пазуху и вытащил Осколок Ночного Стекла.

Чёрный кристалл лежал на его ладони, пульсируя слабым светом.

– Он всё ещё активен, – прошептал Оберон, уставившись на камень. – Но это не его магия. Осколок – катализатор, усилитель. Он открывает то, что уже существует, снимает барьеры. Но создавать порталы между мирами… – он поднял взор на меня. – Это другая сила. Древняя. Целенаправленная.

– То есть ты говоришь, что портал был здесь? В Дублине? Просто ждал, когда мы в него влетим?

– Нет. – Он стиснул Осколок в ладони. – Порталы не появляются случайно. Их создают. Намеренно. – Он замолчал на миг. – Кто-то открыл проход именно в тот момент, когда мы падали.

Я сглотнула, горло пересохло.

– Кто-то… спас нас?

– Или похитил.

Мы смотрели друг на друга – оба бледные, оба в шоке.

– Это невозможно, – выдохнула я. – Кто мог знать, что мы упадём? Кто мог…

– Тот, кто следил за нами, – голос Оберона стал жёстче. – Тот, кто знал о Клинке. О краже. О погоне. – Он стиснул Осколок так сильно, что костяшки побелели. – Тот, кто хотел заполучить нас здесь.

– Зачем?

– Не знаю. Но я собираюсь выяснить.

– И где именно мы находимся?

Он посмотрел в окно, прищурился. Изучал лес пристальным, напряжённым взглядом.

– Летние земли, – прошептал он, и в голосе прозвучало что-то сломанное. – Мой лес.

Я проследила за его взглядом.

Деревья вокруг были высокими, величественными – дубы, ясени, их листва переливалась золотом и изумрудом. Солнечный свет пробивался сквозь кроны мягкими лучами, создавая узоры на траве. Один лист – золотисто-зелёный – оторвался от ветки и закружился в воздухе, прежде чем упасть на капот искореженного фургона.

Оберон смотрел на него так, словно видел что-то бесконечно дорогое и потерянное одновременно.

– Точно не знаю, где именно, – его голос был приглушённым. – Но это Летний Двор. Или то, что было его границами.

– Здесь опасно?

– Здесь… везде опасно, Кейт. В любой части Подгорья. Даже в моих землях.

Я не удержалась от закатывания глаз.

Разумеется. Приземлиться где-то безопасно было бы слишком скучно.

– Я не должна здесь быть, Оберон! – голос мой вырвался громче, чем я хотела. – Я не намеревалась сюда! Я, чёрт возьми, даже третий артефакт не собиралась искать! План был простой: ты получаешь два артефакта, идёшь сам за третьим, находишь свою корону, снимаешь печати, возвращаешься, платишь мне – отлично. Не возвращаешься – ну и ладно, я переживу. Но теперь я в Подгорье, и мой план полетел к чертям!

Тишина.

Оберон смотрел на меня – удивлённо, почти ошарашенно.

Потом уголки его губ дрогнули.

– Ты только что узнала, что попала в мир фейри, и твоя первая реакция – пожаловаться на изменившийся план?

– У меня был хороший план!

– У тебя был глупый план.

– Заткнись, – я ткнула пальцем в его грудь. – Мой план не включал застрять в твоём мире с твоими проблемами и твоими врагами, которые, кстати, теперь мои враги, потому что, видимо, вселенная решила, что моя жизнь слишком скучная!

Он рассмеялся.

Негромко, сдавленно, но это был смех – настоящий, неконтролируемый, вырвавшийся против воли.

– Ты невозможна, – выдохнул он, качая головой.

– Я реалистична, – огрызнулась я. – И я имею полное право психовать, когда меня телепортируют в чертово Подгорье без предупреждения и без моего согласия!

Он перестал смеяться. Посмотрел на меня серьёзно.

– Я верну тебя домой, Кейт. Обещаю. Что бы ни случилось, кто бы ни открыл этот портал – я найду способ отправить тебя обратно в смертный мир.

Я посмотрела в его глаза – искренние, полные решимости.

И вздохнула.

– Хорошо, – буркнула я. – Но если меня съест какая-нибудь тварь с восемью глазами и жалом, я буду преследовать тебя как призрак и ныть в ухо всю твою бессмертную жизнь.

Уголки его губ снова дрогнули.

– Договорились.

Он потянулся к двери.

– А теперь выбирайся. Нам нужно проверить артефакты и решить, куда двигаться дальше.

Я кивнула и вывалилась наружу.

И мир изменился снова.

Не визуально – я уже видела магию сквозь стекло. Но физически.

Воздух коснулся кожи – тёплый, плотный, живой. Он обволакивал меня, как вода, пробирался под одежду, скользил по шее, запястьям, щекам. Каждый вдох был сладким, почти осязаемым, оставлял привкус мёда и чего-то цветочного на языке.

Я сделала шаг – и земля отозвалась.

Трава под ногами была мягкой, тёплой, словно живая. Я остановилась, присела на корточки и провела ладонью по изумрудным травинкам. Они качнулись под прикосновением, и я почувствовала пульс – слабый, ритмичный, идущий из земли. Тепло пробежало по коже, заставило мурашки подняться по рукам.

Я сжала горсть травы – шелковистой, живой – и отпустила. Травинки выпрямились, заколыхались, хотя ветра не было.

– Она дышит, – прошептала я, глядя на свою ладонь.

На коже остался слабый золотистый след – не грязь, не пыльца. Магия. Тёплая, покалывающая, впитывающаяся внутрь.

Лес был одним организмом.

И он знал, что я здесь.

Я сделала шаг и почувствовала отклик. Не словами. Не мыслями. Но… осознанием.

Меня заметили.

Я подняла голову и мир снова сместился.

Небо было золотым. Не голубым. Не серым. Золотым – мягкого, тёплого оттенка, словно вечный закат застыл над этим местом. Облака плыли медленно, переливались перламутром, иногда вспыхивали изнутри розовым, лавандовым, бирюзовым.

И луны.

Три луны.

Даже сейчас, при свете дня, я видела их – бледные, почти прозрачные, но различимые. Одна серебряная, круглая и холодная. Вторая кроваво-красная, пульсирующая, словно живое сердце. Третья жёлтая, как старая кость, с тёмными пятнами на поверхности.

Ночью, когда они засияют в полную силу, этот мир станет совсем другим.

Звуки тоже были здесь другими. Не громче. Четче. Я слышала шелест листьев – каждого отдельно. Слышала, как где-то далеко журчит ручей. Слышала пение птиц – мелодичное, сложное, почти как музыка. И под всем этим – низкий, едва различимый гул. Пульс самого леса.

Я выпрямилась, посмотрела вокруг.

Фургон стоял посреди небольшой поляны, окружённой высокими деревьями. Передняя часть была помята, капот искорёжен, лобовое стекло треснуло. Но он был цел. Мы были целы.

Каким-то чудом.

Или не чудом.

– Боже, – выдохнула я.

– Не совсем.

Я обернулась.

Оберон стоял у фургона, держась за дверцу. Лицо бледное, рана на боку кровоточила, но глаза…

Его глаза горели.

Он смотрел на лес так, словно видел любимую женщину после долгих лет разлуки. Голод. Тоска. Боль. Радость. Всё смешалось в золотом взгляде, и я поняла.

Это не просто дом для него.

Это его душа. Его сущность. Его я.

Он был рождён здесь. Правил здесь. Был богом здесь.

А теперь стоял смертным, раненым, без магии.

И это разбивало ему сердце.

Он сделал шаг вперёд – медленный, осторожный. Потом ещё один. Опустился на колени прямо на изумрудную траву.

Прижал ладонь к земле. Закрыл глаза. И выдохнул – долго, дрожаще, словно выпускал боль, которую держал внутри всё время.

Магия вокруг него вспыхнула.

Искры закружились, сгустились, опустились на его плечи, волосы, руки – как в приветствии. Земля под его ладонью засветилась мягким золотым светом. Трава потянулась к нему, обвила запястье нежно, почти ласково.

Подгорье узнало своего Короля.

Даже без магии. Даже в смертном теле. Даже изменённого, сломанного, изгнанного.

Земля помнила.

Горло сдавило. Глаза защипало. Я отвернулась, не желая вторгаться в этот момент.

Но, чёрт возьми.

Это было больно. И красиво. И слишком личное.

Оберон выпрямился через долгую минуту – медленно, с усилием. Вытер лицо тыльной стороной ладони.

Когда он посмотрел на меня, глаза были красными.

– Извини, – его голос был хриплым. – Я не…

– Не надо, – я подошла, протянула руку. – Ты дома. И имеешь право на это.

Он посмотрел на мою руку. Потом на моё лицо.

И взял мою ладонь в свою – тёплую, окровавленную, дрожащую.

– Ты… – голос его сорвался. Он сжал мои пальцы, посмотрел мне в глаза. – Ты здесь. Со мной.

Не благодарность. Констатация факта. Но в золотых глазах было столько – облегчение, признательность, что-то глубже, чего я не хотела называть.

Я помогла ему подняться.

– Теперь давай займёмся твоей раной, – сказала я. – А потом разберёмся с артефактами и планом побега из этого леса. И, может, выясним, какой мудак решил сыграть в телепортацию без нашего согласия.

Он кивнул, но выражение лица стало настороженным.

– Сначала артефакты, – он посмотрел на фургон. – Мы не можем оставить их здесь. Если тот, кто открыл портал, придёт за ними…

Он не закончил.

Не нужно было.

Я вернулась к багажнику, распахнула дверь.

Ящики Стражей лежали внутри. Я открыла первый.

Клинок Рассечённой Тени.

Даже завёрнутый в ткань, он давил на воздух – холодом, голодом, силой. Но теперь я видела его суть. Видела магию, из которой он был сделан – древнюю, голодную, почти живую, сплетённую из теней и крови.

Я схватила рукоять.

Лёд обжёг пальцы, пополз вверх по руке – жадный, хищный. Клинок хотел резать, убивать, пить.

Но теперь, здесь, в Подгорье, я видела его насквозь. Видела каждую нить магии, каждый узел силы.

– Заткнись, – прошипела я. – Ты принадлежишь мне, а не наоборот.

Холод дёрнулся – возмущённо, недовольно.

Потом слегка отступил.

Я усмехнулась.

– Вот так-то лучше.

Тишина.

Я подняла взгляд – и поймала на себе взгляд Оберона. Задумчивый. Изучающий. Золотые глаза были прищурены, в них читалось что-то, чего я не могла разобрать.

Я хмыкнула и отвернулась. Положила Клинок обратно, открыла второй ящик.

Амулет – круглый, серебряный, с тонкой цепью, которая переливалась в золотом свете Подгорья, словно жидкое серебро. На поверхности были выгравированы переплетающиеся узоры, и когда я пригляделась ближе, узоры оказались лицами – десятки крошечных лиц, каждое отличалось от другого, каждое словно смотрело на меня, изучало, ждало.

– Что это? – я повертела амулет в пальцах, подняла его на свет. Лица на поверхности словно задвигались, смещались, создавая новые узоры.

Оберон наклонился ближе, прищурился, изучая гравировку с таким сосредоточенным вниманием, будто пытался прочесть древний текст.

– Не уверен, – нахмурился он, провёл пальцем по серебряной поверхности. – Магия гламура, это очевидно. Но работа… странная. Не похожа на артефакты Дворов – слишком причудливая, слишком… игривая. – Он покачал головой. – Возможно, создана кем-то из мастеров подгорья.

– То есть ты не знаешь, что она делает?

Он пожал плечами, отстранился.

Я повертела амулет, разглядывая со всех сторон. Лица на поверхности словно мигали, меняли выражения – то улыбались, то хмурились, то подмигивали.

И тут я заметила.

Крошечный рычажок сбоку. Почти незаметный, спрятанный среди узоров.

– Ох, – я провела пальцем по нему. – Тут переключатель.

– Кейт, подожди…

Я нажала.

Щелчок.

Магия ударила – не болью, не холодом, а волной чистого, искрящегося восторга. Она пробежала по коже, взметнулась вверх, обвила шею, лицо, поднялась к волосам, и я почувствовала, как что-то внутри меня сдвинулось.

Волосы.

Они стали тяжелее. Длиннее. Я чувствовала, как они растут, спускаются ниже плеч, ниже лопаток, касаются поясницы. Цвет менялся – я не видела, но ощущала, как рыжина стекает с каждой пряди, заменяется чем-то другим, ярким, невозможным.

– Что… – я схватилась за голову, пальцы зарылись в волосы – длинные, шелковистые, совершенно не мои.

Оберон уставился на меня с изумлением.

Золотые глаза расширились, губы приоткрылись, и на его лице появилось выражение, которое я не могла определить – где-то между шоком и плохо скрываемым весельем.

– Что? – голос мой прозвучал слишком высоко. – Что случилось?

Он прикусил губу. Отвернулся.

Плечи задрожали.

– Оберон!

Он повернулся обратно – и его губы растянулись в улыбке, которую он пытался, но не мог сдержать.

– Ты… – он прочистил горло, явно борясь с желанием расхохотаться, – ты розовая.

– Что?!

Я схватила прядь волос перед глазами.

И замерла.

Розовая.

Ярко, невозможно, ослепительно розовая.

Как жевательная резинка. Как фламинго. Как чертова сахарная вата.

И длинная.

До талии.

Я посмотрела на своё искажённое отражение в металлическом корпусе фургона – и увидела кого-то, кто выглядел так, будто сбежал из аниме. Или из кошмара барби. Волосы переливались на свету, волнами спускались по спине, блестели так ярко, что хотелось прикрыть глаза.

– Я, – медленный выдох, – выгляжу так, будто меня вырвало единорогом.

Оберон расхохотался – громко, от души, запрокинув голову. Потом тут же схватился за бок, где кровь всё ещё сочилась сквозь пальцы, и согнулся пополам, но продолжал смеяться – сквозь боль, сквозь стиснутые зубы. Слёзы выступили на глазах – то ли от смеха, то ли от боли.

– Заткнись! – я швырнула в него амулет. – Ты разорвёшь рану, идиот!

Он поймал амулет, всё ещё давясь смехом, прижимая ладонь к боку.

– Не могу, – выдавил он. – Ты… розовая пони…

– Это не смешно!

– Это, – он вытер слезу свободной рукой, морщась от боли, – самое смешное что я видел. Даже если мне больно.

– Исправь это. Немедленно.

– Я не могу! – он повертел амулет, всё ещё улыбаясь. – Я же сказал – не знаю, как эта штука работает!

Я выхватила амулет обратно, нашла рычажок, яростно щёлкнула.

Магия хлынула снова – игривая, озорная, словно смеялась надо мной.

Волосы стали белыми, платиновыми, как лунный свет, короткими до подбородка и идеально прямыми. Я посмотрела на отражение.

Оберон наклонил голову, оценивающе.

– Теперь ты похожа на аристократку Зимнего Двора, холодную, высокомерную, готовую убить взглядом.

– Это не комплимент!

Щелчок. Волосы снова изменились – стали чёрными с ярко-зелёными прядями, короткими, торчащими во все стороны, словно я сунула пальцы в розетку. Я застыла.

– Нет.

Оберон прыснул.

Щелчок. Красные, огненно-красные, кудрявые, пышные, спускающиеся до пояса, словно грива льва.

– Какого…

Щелчок. Синие, прямые, гладкие, блестящие, как сапфир.

– Эта чёртова штука сломана! – я тряхнула амулетом, словно это могло исправить ситуацию. – Она просто меняет волосы наугад!

Оберон вытер глаза, отдышался и забрал амулет из моих рук.

– Дай сюда. – Он внимательно осмотрел рычажок, повертел амулет, прищурился. – Подожди, здесь есть второй механизм, нужно удерживать.

Он зажал рычажок, пальцы побелели от напряжения.

– Попробуй сейчас.

Раз. Два. Три. Щелчок.

Магия отхлынула мягко, нежно, почти с сожалением, словно прощаясь. Я почувствовала, как волосы возвращаются, укорачиваются, светлеют, становятся моими – рыжими, до плеч, знакомыми. Я провела ладонью по голове и выдохнула с облегчением.

– Наконец-то.

Оберон повертел амулет и усмехнулся, довольный и озорной.

– Амулет Личин, шуточный артефакт. Их делают воры и мошенники для быстрой маскировки, но этот… – он покачал головой, всё ещё улыбаясь, – этот кто-то создал с чувством юмора. Случайные образы, пока не найдёшь подходящий или не снимешь гламур полностью, удерживая механизм.

– Значит, какой-то умелец решил, что будет забавно превратить людей в ходячий парад париков?

– Именно так.

Я забрала амулет и сунула его глубоко в карман куртки, подальше от соблазна.

– Больше не трогаю эту штуку без крайней необходимости.

– Мудрое решение. – Оберон всё ещё улыбался, золотые глаза искрились весельем. – Хотя, знаешь, розовый тебе шёл.

Я показала ему средний палец.

Он расхохотался снова, и звук был таким живым, таким настоящим, что я не смогла сдержать улыбку, даже несмотря на то, что только что выглядела как дикая пони.

Третий ящик содержал маску.

Серебряная, с рогами, изогнутыми назад, как у оленя, с узкими прорезями для глаз – она лежала на чёрной ткани, и даже не глядя на неё напрямую, я чувствовала исходящее от неё зло. Голод. Безумие, запечатанное в металле.

Аура вокруг маски была чёрно-красной, пульсирующей, живой, как будто внутри сидело что-то хищное, голодное, царапающее изнутри и ждущее момента вырваться.

– Не трогай её, – голос Оберона прозвучал прямо за спиной, жёсткий и предупреждающий.

Я обернулась. Он стоял рядом и смотрел на маску с таким выражением, словно видел перед собой личного врага.

– Маска Дикой Охоты, – сказал он тихо. – Одна из реликвий Зимнего Двора. Она превращает носителя в… – он осекся, сглотнул. – В чудовище. Снимает человечность. Оставляет только жажду крови, боли, убийства. – Его взгляд метнулся ко мне, золотой и яростный. – Не надевай её, Кейт. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Что бы ни случилось. Даже если я прикажу. Даже если это будет единственный способ выжить. Понятно?

Я кивнула.

– Кристально.

Быстро завернула маску обратно, сунула в рюкзак Стража.

– Это всё?

– Всё, – я захлопнула багажник. – Два артефакта из трёх. Осколок и Клинок у нас. Осталась твоя корона. – Я посмотрела на Оберона. – И когда мы её найдём, что дальше? Тащимся обратно к Морриган, или здесь, в Подгорье, найдутся умельцы, способные снять Печати?

Оберон выпрямился, и на его лице появилось выражение, которое я уже начала узнавать – высокомерное, уверенное, абсолютно королевское.

– В Подгорье полно тех, кто способен это сделать. Древние маги, ведьмы старой крови, целители Дворов. – Он усмехнулся, и в золотых глазах мелькнуло что-то острое. – И когда они узнают, что Король Лета вернулся, для них будет честью снять Печати. Одолжением, которое они запомнят на века.

Я уставилась на него.

– Ты серьёзно? Ты думаешь, они выстроятся в очередь, чтобы тебе помочь?

– Я не думаю, Кейт. Я знаю.

Я фыркнула.

– Надеюсь, ты прав. Потому что если нет, нам придётся импровизировать. А я уже устала импровизировать.

– Я прав, – его голос не допускал сомнений.

Я закатила глаза.

– Ладно, Ваше Высочество. Тогда вперёд, к твоим верным подданным. – Я оглядела его с ног до головы, остановила взгляд на окровавленном боку. – Но сначала давай посмотрю твою рану. В фургоне должна быть аптечка – надо обработать, пока ты не истёк кровью и не испортил мне весь триумфальный план возвращения короля.

Я открыла заднюю дверь фургона и вытащила потрёпанную аптечку из-под сиденья. Оберон прислонился к металлическому борту, прижимая ладонь к боку, где кровь всё ещё просачивалась сквозь пальцы, окрашивая чёрную футболку в ещё более тёмный цвет.

– Снимай худи и футболку, – я присела рядом с ним, раскрыла аптечку.

Даже сейчас, даже истекая кровью, он умудрился усмехнуться – медленно, лениво, с той самой искрой в золотых глазах, от которой что-то тёплое и раздражающее шевельнулось в животе.

– Обычно ты более изобретательна в своих предложениях раздеть меня.

Я закатила глаза.

– Не льсти себе. Я всего лишь пытаюсь убедиться, что ты не истечёшь кровью раньше, чем я получу свое золото.

– Как трогательно.

– Я знаю. Я вся такая сентиментальная.

Он стянул худи, потом футболку – медленно, морщась от боли, – и я увидела рану. Глубокую, рваную, тянущуюся от рёбер к бедру. Края кожи разошлись, обнажая мышцы.

Чёрт. Хуже, чем я думала.

Я достала бутылку с антисептиком, смочила бинт, и резкий химический запах ударил в нос.

– Знаешь, обычно когда мужчина раздевается передо мной, обстановка куда романтичнее, – пробормотала я, наклоняясь ближе.

– Я могу зажечь свечи, если хочешь.

– У тебя нет магии, гений.

– Детали.

Я прижала пропитанный антисептиком бинт прямо к ране.

Он зашипел сквозь зубы, пальцы сжались в кулаки так сильно, что костяшки побелели, всё тело напряглось.

– Чёрт! Ты могла бы предупредить!

– Могла, – я продолжала вытирать кровь, не поднимая глаз. – Но где в этом веселье?

– Ты садистка.

– А ты только сейчас это понял? – Я бросила на него взгляд, усмехнулась. – Я разочарована. Думала, ты умнее.

– Я умираю.

– Не драматизируй. Если бы ты умирал, я бы не тратила на тебя антисептик. Это дорогая штука в мире где лечатся подорожником.

Он прыснул – коротко, болезненно, но в золотых глазах мелькнуло веселье.

– Напомни, почему я согласился работать с тобой?

– Потому что у тебя не было выбора, – я вытерла последние следы крови, начала наматывать бинт. – И потому что я чертовски хороша.

– В этом ты права.

Я подняла взгляд. Он смотрел на меня – прямо, открыто, и в золотых глазах было что-то тёплое, почти нежное, что заставило моё сердце пропустить удар.

– Прекрати, – пробормотала я, отворачиваясь, заканчивая перевязку. – Флиртуй, когда не истекаешь кровью.

– Где в этом веселье?

Я фыркнула.

– Ты невозможен.

– Слышал уже. Обычно прямо перед тем, как меня целуют.

Я показала ему язык.

Он рассмеялся – и этот звук, живой и настоящий, заставил что-то сжаться в груди.

Смех оборвался в тот же момент, когда я услышала шорох. Тихий. Почти незаметный.

Я замерла, подняла взгляд от окровавленного бинта на боку Оберона.

Деревья вокруг нас зашелестели – хотя ветра не было.

Листва задрожала. Тени сместились, стали длиннее, гуще, словно кто-то невидимый раздвигал их, прокладывая путь.

Воздух изменился. Стал тяжелее, плотнее. Запахло сыростью, старой кожей и чем-то металлическим – кровью.

Волосы на затылке встали дыбом.

– Оберон…

Он уже был на ногах, рука инстинктивно потянулась к ножу на поясе, которого там не было. Чёрт. Остался в фургоне.

Золотые глаза сканировали лес быстро, методично, оценивая каждую тень, каждое движение.

Тело напряглось, как сжатая пружина.

Он услышал то же, что и я – шаги со всех сторон. Лёгкие, множественные. Приближающиеся.

Оберон тихо и жёстко выругался. Отступил на шаг, прикрывая меня спиной, прижимая ближе к фургону.

– Не отходи от меня, – прошипел он.

Я кивнула, рука скользнула к поясу, к холодному металлу пистолета под курткой.

Пальцы сжали рукоять.

Из-за деревьев начали выходить силуэты.

Медленно. По одному. Словно вырастали из самой тени леса, материализуясь из темноты.

Фейри.

Первое, что ударило – запах.

Резкий, едкий. Немытые тела, старая кожа, застарелая кровь на одежде. Дым костров и что-то кислое – перебродивший эль.

Желудок свело

Второе – звук.

Шаги по траве почти беззвучные, но оружие лязгало тихо, зловеще. Дыхание ровное, спокойное. Дыхание тех, кто привык к насилию.

Один вышел из-за дерева слева – высокий, жилистый, с длинным ножом на поясе.

Второй справа – широкоплечий, с топором за спиной.

Третий, четвёртый, пятый…

Они продолжали выходить. Со всех сторон. Окружая поляну плотным кольцом.

Я считала, пульс бешено стучал в висках. Шесть, восемь, десять, двенадцать – они не останавливались. Тринадцать, пятнадцать, восемнадцать.

Чёрт.

Я невольно прижалась спиной к фургону, пальцы сжали рукоять пистолета сильнее. Восемнадцать против двух – это катастрофа. Они вооружены, опытны, окружили со всех сторон. Единственный плюс – железо фургона за спиной.

Высокие, жилистые, с телами, покрытыми старыми шрамами и выцветшими татуировками – грубыми, наколотыми чёрной краской. Руны? Символы? Я не знала.

Одежда потрёпанная – кожаные жилеты с потёртостями и тёмными пятнами, которые слишком походили на засохшую кровь. Заплатанные штаны, плащи, прожжённые и порванные в десятках мест.

Оружие разношёрстное, но явно используемое постоянно: ножи на поясах – длинные, короткие, изогнутые – все с затёртыми рукоятями от тысяч касаний. Короткие мечи, топоры, дубинки с железными шипами.

Один держал лук с натянутой тетивой – стрела нацелена прямо на Оберона. Кончик блестел тускло, мокро. Яд.

Лица грубые, жёсткие, словно высеченные из камня тупым инструментом. Шрамы пересекали щёки, лбы, подбородки – белые линии на загорелой коже.

У одного не хватало половины уха – обрубленного неровно, давно. У другого – трёх пальцев на левой руке, культи зажили грубо, неаккуратно. У третьего – шрам через всю шею. Кто-то пытался перерезать горло. Почти получилось.

Уши острые, длинные – некоторые украшенные костяными амулетами, кольцами из потемневшего серебра, перьями чёрных птиц.

Глаза были самым страшным. Холодные. Пустые. Хищные. Глаза тех, кто убивал раньше много раз, без колебаний, без сожалений.

Один из них облизнул губы, глядя на меня. Медленно. Оценивающе. Взгляд скользнул по телу сверху вниз и задержался.

Меня затошнило.

Другой усмехнулся кривой ухмылкой и что-то прошептал соседу. Тот заржал в ответ, кивнул.

Я сглотнула. Рот пересох.

Они окружили поляну полностью – плотным кольцом, перекрывая все пути к отступлению. Никто не говорил. Только звуки: шаги по траве, скрип кожи, тихий лязг металла, ровное дыхание.

Из центра группы вышел один – очевидно, главарь.

Широкоплечий, коренастый, с мускулами, перекатывающимися под загорелой кожей. Волосы цвета старой бронзы, собранные в небрежный хвост. Лицо грубое, покрытое седой щетиной – неровной, неухоженной.

Шрам тянулся от виска до подбородка, пересекая левый глаз – который был мутно-белым, слепым, с рваными краями века. Старая рана. Глубокая. Кто-то пытался вырезать ему глаз. Почти преуспел.

Правый глаз – янтарный, острый, как лезвие – изучал нас с откровенным, почти ленивым любопытством.

Он остановился в нескольких шагах, скрестил руки на груди – неспешно, уверенно, как человек, знающий, что добыча никуда не денется.

Долго смотрел. На Оберона. На меня. На фургон. Оценивал.

Потом протяжно присвистнул, с нотками удивления и тёмного восхищения:

– Ну-ну-ну, – голос хриплый, скрипучий, как ржавые петли. – Что мы здесь имеем?

Оберон не ответил. Просто стоял – напряжённый, готовый к драке, золотые глаза холодные и оценивающие.

Я чувствовала жар его тела рядом и контролируемую, едва сдерживаемую ярость.

Главарь усмехнулся кривой ухмылкой, обнажившей несколько отсутствующих зубов:

– Редко увидишь что-то настолько… интересное на этих дорогах. – Он обошёл нас по кругу – медленно, не спеша, как хищник, изучающий добычу перед броском. – Железная повозка. Из мира смертных, если я не ошибаюсь.

Он подошёл к фургону, протянул руку к искорёженному металлу и резко отдёрнул с шипением, потряс обожжёнными пальцами.

– Тьма! – он посмотрел на ладонь, где кожа покраснела, дымилась. – Железо. Холодное, мёртвое железо.

Несколько фейри за его спиной попятились от фургона, морщась, прикрывая лица краями плащей – словно сам запах металла был им противен.

Один сплюнул в сторону, выругался.

Я наклонилась к Оберону, прошептала:

– А как стражи ездили в нём, интересно? Если железо жжёт?

– Защитные чары, – так же тихо ответил он, не отрывая взгляда от бандитов. – Амулеты, руны, зелья. Дорогие, но действенные. Создают барьер между кожей и металлом. – Пауза. – Но здесь, в Подгорье, магия земли усиливает железо. Делает токсичным. Да и откуда у этих отбросов защита.

Главарь обернулся к нам, потирая обожжённую ладонь медленно, задумчиво:

– Портал, – сказал он, словно размышляя вслух. – Кто-то открыл портал, чтобы доставить вас сюда. Дорогое удовольствие. Древняя магия. – Янтарный глаз прищурился. – Значит, вы не случайные путники.

Пауза. Он ждал ответа.

Оберон молчал. Я тоже.

Главарь вздохнул, покачал головой:

– Ладно. Не хотите говорить – не надо. – Он повернулся к фургону, кивнул своим людям. – Посмотрите, что внутри. Осторожно. Не касайтесь железа.

Двое фейри двинулись к багажнику – настороженно, держась на расстоянии от металлических частей.

Один из них наклонился, заглянул внутрь. Замер.

Тишина. Долгая, тяжёлая тишина.

Потом он медленно обернулся к главарю:

– Нортан… там сумка.

Главарь – Нортан – приподнял бровь:

– И?

– Большой. Тяжёлый. Что-то внутри… – фейри замолчал, принюхался. – Пахнет магией. Древней магией.

Лицо Нортана изменилось. Глаза заблестели жадно и голодно.

– Достать его, – приказал он. – Аккуратно.

– Но железо…

– Используйте ткань. Плащи. Что угодно. Только не касайтесь металла голыми руками.

Двое фейри сняли плащи, обмотали руки толстой тканью. Один из них осторожно потянулся в багажник, стараясь не задеть края дверцы. Схватил лямку рюкзака. Потянул.

Рюкзак выскользнул наружу – тяжёлый, объёмный, швы туго натянуты.

Фейри опустил его на траву, отступил на шаг.

Нортан подошёл, присел на корточки перед рюкзаком. Медленно расстегнул молнию. Заглянул внутрь.

Замер.

Лицо стало абсолютно неподвижным. Секунда. Две. Три.

Я сделала шаг вперёд, не успев себя остановить.

Рука Оберона метнулась, схватила меня за запястье – жёстко, почти больно. Он притянул меня обратно, не сводя глаз с Нортана.

– Не двигайся, – выдохнул он так тихо, что я едва расслышала.

Я замерла.

Нортан медленно – очень медленно – закрыл рюкзак обратно.

Поднял взгляд на нас. В янтарном глазу плясали жадность, восхищение и что-то похожее на страх.

Широкая, хищная улыбка растянула губы:

– Ну-ну-ну, – он медленно выпрямился, закинул рюкзак за спину одним движением. – Похоже, мы поймали очень ценную добычу.

– Отдай сумку и отпусти нас. Сейчас, – голос Оберона прорезал воздух – тихий, но такой жёсткий, холодный, что несколько фейри инстинктивно отступили на шаг.

Нортан обернулся, удивлённо приподнял бровь:

– Извини, приятель, но ты не в том положении, чтобы диктовать условия.

– Я – Оберон, – он шагнул вперёд, и даже без оружия, даже раненый, в нём было что-то абсолютно смертельное. – Король Лета. И ты стоишь на моих землях. Воруешь мою собственность. Это – измена. Наказуемая смертью.

Тишина.

Несколько фейри переглянулись. Кто-то усмехнулся. Другой покачал головой.

Нортан моргнул. Потом расхохотался – громко, искренне, до слёз:

– Король?! – он вытер выступившую слезу. – Ты серьёзно?

– Абсолютно.

– Послушай, приятель, – Нортан покачал головой, всё ещё посмеиваясь. – Ты смертный. – Он указал на уши Оберона. Человеческая кровь. Никакой магии. Ты – не король. Ты даже не полукровка.

– Я стою перед тобой, – Оберон сказал это с такой властной уверенностью, что смех вокруг стих. – Я – Король Лета. Земля узнала меня. Когда я ступил на траву, лес откликнулся. Ты не чувствовал?

Нортан нахмурился, посмотрел на светящуюся траву вокруг ног Оберона – задумчиво, настороженно:

– Чувствовал, – признал он медленно. – Что-то изменилось. Магия… сдвинулась. – Он покачал головой. – Но это ничего не доказывает. Земля откликается на многих. На древних. На сильных духом. На тех, у кого кровь старых родов.

– Я правил этими землями тысячу лет! – Оберон шагнул вперёд, руки сжались в кулаки. – Я…

– Король Лета? – Нортан усмехнулся, качая головой. – Смелая ложь, смертный. Очень смелая.

Оберон задыхался, но всё ещё смотрел на него с яростью в глазах.

– Я… Король… Оберон…

Нортан расхохотался. Грубо, издевательски. Остальные подхватили смех – грязный, злой, насмешливый.

– Король Оберон?! – Нортан похлопал в ладоши. – Король Оберон жив-здоров и правит в Летнем Дворе, как и положено! Да, были слухи, что он пропал на пару месяцев, но на последнем празднике Солнцестояния он был живее всех живых! Танцевал, пил, трахал наложниц…

Он наклонился ближе к Оберону, янтарный глаз блеснул издевательски:

– А ты… ты просто жалкий смертный, который решил прикинуться королём. Плохая идея, дружок. Очень плохая.

Оберон застыл. Лицо побледнело ещё сильнее. Губы приоткрылись, но слов не последовало.

Он смотрел на Нортана так, словно тот только что ударил его ножом в живот.

– Что? – выдохнул он хрипло. – Что ты сказал?

– Я сказал, что Король Лета жив, – повторил Нортан медленно, словно объясняя ребёнку. – И правит. Как всегда. Так что твоя маленькая игра в короля закончилась.

Оберон молчал. Смотрел на него широко распахнутыми глазами. Шок. Непонимание. Ужас.

– Я СТОЮ ЗДЕСЬ! – голос Оберона взорвался – такой яростью, такой болью, что воздух задрожал.

Трава под его ногами вспыхнула – внезапно, ярко – золотым сиянием. Свет разлился по поляне, окрасил деревья, лица фейри.

Тепло ударило волной.

Несколько фейри отшатнулись, прикрыли глаза.

– Я ЖИВ! – Оберон задыхался, золотые глаза горели. – Земля узнала меня! Ты видишь это?!

Нортан нахмурился, посмотрел на светящуюся траву вокруг – задумчиво, настороженно. Потом покачал головой:

– Может, ты действительно веришь, что ты король. Может, кто-то вложил эту мысль в твою голову. Гламур, заклятие, иллюзия. – Пауза. – Но это не делает тебя им.

– Тогда сразись со мной! – Оберон шагнул вперёд, раскинув руки. – Один на один! Если ты не трус! Если у тебя есть хоть капля чести!

Нортан усмехнулся:

– Честь? – он покачал головой. – У меня нет чести, приятель. Я разбойник. Я убиваю, ворую, продаю. Честь – роскошь, которую я не могу себе позволить.

– Значит, ты трус, – Оберон прорычал это с такой презрением, что несколько бандитов за спиной Нортана зашипели, потянулись к оружию. – Падаль, которая нападает только стаей. Которая прячется за спинами своих людей. Которая боится сразиться лицом к лицу.

Нортан замер. Янтарный глаз сузился.

– Осторожнее со словами, приятель.

– Или что? – Оберон усмехнулся – холодно, жёстко. – Ты прикажешь своим людям меня убить? Докажешь, что я прав? Что ты – трусливая крыса, неспособная сразиться сам?

Воздух наэлектризовался. Напряжение стало почти осязаемым.

Несколько бандитов переглянулись. Один из них шагнул вперёд:

– Нортан, позволь мне…

– Стоять, – Нортан поднял руку, не отрывая взгляда от Оберона. – Никто не двигается.

Он медленно подошёл к Оберону – близко, почти вплотную. Янтарный глаз изучал его лицо – долго, внимательно.

Потом усмехнулся:

– Ты храбрый. Глупый, но храбрый. – Он покачал головой. – Но храбрость не делает тебя королём. И не спасёт тебя от того, что будет дальше.

Он повернулся к своим людям:

– Свяжите их обоих. Тащите в лагерь. – Пауза. – Завтра на рассвете выдвигаемся в Элтариан. На торги. – Янтарный глаз блеснул жадностью. – Эти двое и то, что у них в сумке, принесут нам целое состояние на аукционе Летнего Города.

Фейри двинулись вперёд.

Оберон взревел от ярости, боли и отчаяния и бросился на Нортона.

Три шага. Четыре. Руки вытянуты, готовые схватить за горло, сломать, разорвать., но воздух изменился мгновенно и резко. Стал тяжёлым, давящим, словно невидимая стена обрушилась на грудь, выдавливая кислород из лёгких.

Оберон споткнулся и схватился за горло. Глаза широко распахнулись, рот открылся в беззвучном крике. Он пытался вдохнуть, но не мог. Лицо побледнело, вены вздулись на шее. Ноги подкосились.

Он рухнул навзничь на траву. Спина ударилась о землю, голова откинулась назад. Он задыхался, хватал ртом воздух, но магия не отпускала.

– Оберон! – я бросилась к нему, но кто-то схватил меня сзади за руки сильно и больно.

Я дёрнулась, попыталась вырваться – бесполезно. Железная хватка.

Мои рука потянулась к пистолету. Второй фейри перехватил моё запястье, выкрутил причиняя болью.

– Тихо, красавица, – прошипел он мне на ухо. Дыхание горячее, вонючее – гнилые зубы и эль. – Не сопротивляйся.

Кто-то попытался выхватить пистолет из-за пояса – и с шипением отдёрнул руку, потряс пальцами:

– Тьма! Железо!

– Оставьте его, – бросил Нортан, даже не глядя. – Смертное оружие. Бесполезное здесь.

Пистолет остался лежать на траве – холодный, мёртвый металл, к которому никто из фейри не осмелился прикоснуться.

Нортан подошёл к Оберону, присел на корточки:

– Если бы ты был Королём Лета, моя магия не тронула бы тебя, – сказал он просто, без злости. – Королевская кровь защищает от низших чар. Абсолютно. Инстинктивно. – Он постучал пальцем по лбу Оберона. – А ты упал, как обычный смертный. Потому что ты им и являешься.

Оберон попытался встать, задыхаясь. Магия прижала сильнее. Лицо посинело. Вены вздулись. Глаза закатились.

Нортан щёлкнул пальцами.

Магия отпустила.

Оберон рухнул на бок, хватая воздух – жадно, хрипло, болезненно. Кашель сотрясал грудь.

– Не хочу, чтобы ты умер раньше времени, – сказал Нортан просто. – На аукционе тебя хотят живым.

Нортан выпрямился, вздохнул:

– Жаль. На секунду я почти поверил.

Он обернулся ко мне:

– Свяжите её.

Я заорала и рванулась вперёд. Дёрнулась всем телом, извернулась, высвободила правую руку и вцепилась ногтями в лицо ближайшего фейри.

Впилась в кожу. Царапала. Раздирала. Он взревел, попытался оторвать меня, но я надавила сильнее – ногти прорезали плоть до крови.

Тёплая, липкая она хлынула из борозд на его щеке.

Он схватил мою руку и оторвал с такой силой, что в плече что-то хрустнуло. Под ногтями остались куски кожи.

– Сука! Она чуть глаз не выцарапала!

Другой попытался схватить мою ногу. Я резко выпрямила колено и ударила его в пах. Он взвыл и согнулся пополам.

Грубый смех раздался со всех сторон.

– Смотрите-ка! Маленькая смертная дерётся!

– Как загнанная крыса!

Они насмехались, словно это была игра. Коты, загнавшие мышь в угол.

Один шагнул ближе, протянул руку – медленно, дразняще. Я рванулась к нему, зубы оскалены. Он отдёрнул руку в последний момент и расхохотался.

– Ой-ой-ой! Чуть не укусила!

Ярость захлестнула меня – белая, слепящая, всепоглощающая. Я дёрнулась всем телом, изогнулась, вырвалась из хватки на миг – и ударила кулаком в горло ближайшему.

Он захрипел, схватился за шею и отшатнулся.

Секунда свободы. Одна гребаная секунда.

Трое навалились снова – тяжело, грубо. Схватили за руки, за волосы, прижали к земле так, что воздух вышиб из лёгких.

– Всё, хватит играть, – голос Нортана был холодным. – Держите её крепко.

Кто-то достал грубую пеньковую верёвку. Обмотали запястья – туго, больно, врезаясь в кожу до крови. Связали лодыжки.

Я извивалась. Дёргалась. Кусалась, когда кто-то подносил руку слишком близко.

Бесполезно.

Меня швырнули на спину и оставили на траве – беспомощную, связанную, задыхающуюся от ярости.

Я дёрнулась, пытаясь освободиться. Верёвки впились глубже. Кожа запястий горела.

Взгляд метнулся к Оберону.

Его уже связали – грубо, туго, руки за спиной, ноги стянуты. Он лежал на боку, грудь тяжело вздымалась после магического удушения. Кровь просочилась сквозь бинты на боку, расползлась тёмным пятном по коже.

Золотые глаза встретились с моими – полные ярости, боли и чего-то похожего на отчаяние.

Он не мог мне помочь. Даже если бы хотел.

А я не могла помочь себе.

Нортан подошёл и присел на корточки рядом со мной. Долго смотрел – оценивающе, словно я была товаром на витрине.

Потом медленно наклонился и глубоко вдохнул у моей шеи.

Мой желудок скрутило от отвращения.

Янтарный глаз прищурился, на губах появилась ухмылка.

– Ты пахнешь странно, – пробормотал он, словно делясь секретом. – Не просто смертной. – Он провёл носом вдоль моего виска, вдохнул снова. – Словно сокровище, зарытое под слоями грязи. Что-то древнее. Скрытое. Забытое.

Он выпрямился, посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

Покачал головой, усмехнулся.

– Интересно. Очень, очень интересно. – Он постучал пальцем по своему виску. – На аукционе за тебя заплатят втридорога. Не только за внешность. За то, что скрыто внутри.

Холод пополз по позвоночнику.

– Пошёл…

Он достал маленький стеклянный флакон. Внутри мерцала серебряная жидкость – густая, переливающаяся, словно ртуть.

– Сонное зелье, – пояснил он, откупоривая пробку. – Чтобы ты не доставляла хлопот в дороге. До лагеря ещё два часа. И я не хочу слушать твой визг всю дорогу.

– Пошёл на…

Не успела договорить.

Он схватил меня за подбородок – жёстко, больно, пальцы впились в челюсть. Заставил открыть рот.

Я попыталась вырваться, дёрнулась всем телом. Бесполезно.

Он влил жидкость – залил в горло быстро, не давая выплюнуть. Зажал мне рот ладонью крепко, так что губы впечатались в зубы.

Жидкость обожгла язык – сладкая, тягучая, отвратительная. Пахла лавандой и чем-то горьким, едким.

Я попыталась не глотать. Задержала дыхание.

Он зажал мне нос.

Воздуха не хватало. Лёгкие горели. Инстинкт сработал сам и я сглотнула.

Зелье потекло вниз, обжигая горло, оседая тяжестью в желудке.

– Вот так-то лучше, – довольно протянул Нортан и отпустил.

Я задыхалась, втягивая воздух судорожно, жадно.

Мир поплыл. Звуки стали далёкими, размытыми, словно доносились сквозь толщу воды. Тело налилось свинцом – тяжёлым, невыносимым.

Веки опустились. Я пыталась открыть их, но они не слушались. Не могла бороться. Не могла пошевелиться. Не могла даже кричать.

Последнее, что я услышала крик Оберона. Хриплый, отчаянный, полный ярости и боли.

Он кричал моё имя.

Или мне показалось.

– Тащите их в лагерь. Завтра на рассвете выдвигаемся к Чёрному рынку.

Смех прокатился по поляне – грубый, хриплый, злорадный – но я уже почти не слышала его. Темнота окутывала меня всё плотнее, густая и липкая, затягивая в свои объятия, и я провалилась в неё беспомощно, как камень, брошенный в тёмную воду.