«Не касайся меня» – хорошо ли это или плохо?
1. У меня ипохондрия: воротнички, брюки я ношу на 1‒2 номера больше, чтобы они не касались шеи или живота. У меня еще анально-уретральная ипохондрия: я постоянно чувствую, что у меня есть желудок, есть мочевой пузырь, которые надо всё время опорожнять. От постоянного ощущения заполненности моего желудка и мочевого пузыря я, насколько я себя помню, часто хожу в уборную. Я всё время (кроме состояний опьянения) чувствую, что у меня есть тело. Это ощущение неприятно: воротничок касается и сжимает шею, переваренная пища касается и давит на стенки желудка, моча – на оболочку мочевого пузыря. У меня редко бывает ощущение комфортности или удобства жизни, приятности физического существования. Но ведь это и значит иметь страх Божий, всё время экзистенциально чувствовать, что я иду не долиной веселья, а долиной плача (Пс. 83:7), что многими скорбями надлежит нам войти в Царствие Небесное (Деян. 14:22), что сила Твоя совершается в немощи, и когда я немощен, я силен (2 Кор. 12:9‒10).
2. Но есть еще другое noli mе tаngеrе. Как павший в Адаме, я загражден самим собою от моего ближнего и от Бога.
Загражденность от моего ближнего. Я разговариваю с моим ближним. Он переходит на разговор личный, интимный, ноуменальный: о себе самом, обо мне, о моем ближнем. Положим, он говорит о моем ближнем, говорит серьезно и хорошо, его что-то волнует, он просит меня помочь ему, разрешить сомнения. Я тоже об этом много думал, но как только меня спрашивает об этом же мой собеседник, я провожу между им и мною черту, заключаю себя в круг и говорю ему: noli mе tаngеrе. Я не говорю этого прямо: на его вопросы я отвечаю, но поверхностно, внешне, не по существу и искусно перевожу разговор на другую тему. То же самое и в первых двух случаях, и особенно нехорошо, что я замыкаюсь в себя, когда он говорит лично, интимно о себе, Я боюсь этих разговоров. Я не интересуюсь моим ближним, и это тоже: noli mе tаngеrе. Но об этом я писал уже в рассуждении «Дьявол в форме ничто».
3. У меня есть какое-то дело. «Дело» – необязательно писание какого-либо рассуждения или исследования, хотя может быть и это. Главное же: пребывать в определенном строе души. А я вместо этого, чтобы избежать главного, беру какие-то уже ненужные мне книги и читаю. Я замыкаюсь в себе от Бога, бегу от Бога, говорю Богу: noli mе tаngеrе. И об этом я писал в рассуждении «Дьявол в форме ничто».
4. Возможное возражение мне: это от стыдливости; интимное, ноуменальное – тайна, тайна неприкосновенна, защищается от прикосновения. – Что же, я защищаю свою тайну и от Бога, и Ему не даю прикоснуться к ней? Но ведь Он же и дал мне эту тайну, этой тайной Он дал мне лицо, и в конце концов эта тайна – Он Сам. Почему же я и Ему говорю: noli mе tаngеrе? Это не от стыдливости. Тайна закрывается только от тех, кто уверен в себе: в своем уме или в своей праведности. Во всех остальных случаях духовное noli mе tаngеrе не стыдливость, а трусость, боязнь нарушить свой душевный покой, свое Bestehеnde. Тайна, именно как тайна, требует своего раскрытия, но большей частью не в прямой речи, а в косвенной: открывается, скрываясь, и скрывается, открываясь. Потому что это тайна – то, что превосходит человеческое разумение. Поэтому и не может быть сказана прямо. Но я, особенно с моим ближним, в некоторых вопросах и не пытаюсь сказать ее ни прямо, ни косвенно: замыкаюсь в свой круг и говорю ему: noli mе tаngеrе. А часто говорю это и Богу. Иногда даже и писание какого-нибудь рассуждения или исследования – замыкание в себе, бегство от Бога.
«И были оба наги, Адам и жена его, и не стыдились» (Быт. 2:25).
После же грехопадения – вкушения от древа познания – открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги, и сшили смоковные листья, и сделали себе опоясания (Быт. 3:7). Не «увидели», а именно «узнали». Тогда это уже не физическая, а духовная нагота. «И услышали голос Господа Бога… и скрылся Адам и жена его от лица Господа Бога между деревьями рая. И воззвал Господь Бог к Адаму, и сказал ему: где ты? Он сказал: голос Твой я услышал в саду, и убоялся, потому что я наг, и скрылся» (Быт. 3:8–10). Почему Адам, услышав голос Бога, убоялся и скрылся от лица Господа Бога? Почему он устыдился своей наготы? До грехопадения, то есть до вкушения от древа познания, он не стыдился своей наготы: таким сотворил его Бог. Он устыдился, узнав свою наготу. Нагота – не зло, Бог сотворил Адама нагим; животные наги, не стыдятся своей наготы, не знают ее и невинны. Адам узнал. Нагота не зло, знание своей наготы – зло, Богу всё возможно, Он мог предотвратить грехопадение – узнавание своей наготы. Но не предотвратил: чтобы у человека открылись глаза. Праздный вопрос: если Богу всё возможно, не мог ли Он открыть человеку глаза другим способом, не допустив греха? Глупо рассуждать о том, что бы Бог мог сделать. Есть факт: нагота – грех – узнавание наготы – стыд – открывание глаз – бегство от Бога. Мы можем только найти некоторые соотношения и зависимости между этими состояниями.
Пока Адам и Ева не знали своей наготы, у них не было и свободы воли: ни мнимой свободы выбора, ни абсолютной свободы; была только одна воля Божия, они подчинялись ей, даже не зная, что подчиняются ей. До свободы выбора не могло быть и свободы выбора. Поэтому они не виноваты, что пали. Бог дал им свободу выбора, навязал им свободу выбора – это и было грехопадением. В грехопадении бог наложил на Адама – на всех нас, на меня – вину за грех, в котором Адам, мы, я не виноваты. Но как только Он наложил на меня эту вину без вины – свободу выбора, я уже действительно стал виноват: не потому, что я охотно воспользовался навязанной мне свободой выбора, всё время пользуюсь ею и уже не могу не пользоваться ею, но потому, что Бог наложил эту вину на меня, я уже виноват; реально ноуменально виноват. Наложив на меня вину без вины, Бог сказал мне: ты грешник. И как только Бог сказал мне: ты грешник, я уже действительно, добровольно и свободно – грешник и, услышав голос Бога, бегу от Него.
Узнав в грехе свою наготу, я получил лицо – личность. Тогда увидал и лицо Бога, то есть Его личность. Но не имея лица, я не могу видеть или знать лицо Бога. До грехопадения Адам не знал и лица Бога, Бог был для него только Божеством, так же как и для животных до сих пор: еще не было разделения царства природы и царства благодати; Бог был всё во всём. Личная встреча человека с Богом возможна только после грехопадения: пока у самого Адама не было лица, он не мог видеть и лица Бога. Получив же в грехе лицо, Адам, и в Адаме и я, устыдился, убоялся и пытался и пытаюсь скрыться от Бога.
Почему Адам и Ева сделали себе опоясания, а не прикрыли другие члены тела? Потому что эрос – наиболее сильное желание, в нем Адам устыдился вообще своего желания, своей природности. В конце концов стыдно от всякого «я хочу». Христос сказал в Гефсимании: впрочем, пусть будет не как Я хочу, а как Ты хочешь. А я всё время говорю: пусть будет не как Ты хочешь, но как я хочу. Тогда и возникает духовная стыдливость – страх и бегство от Бога. Я говорю Богу: noli mе tangere.
Но этот страх амбивалентен: страх – симпатическая антипатия и антипатическая симпатия (Кьеркегор). В страхе Божием я не только скрываюсь от лица Его, но одновременно и бесконечно заинтересован Им. Моя бесконечная заинтересованность Богом – лицо, которое Он дал мне, то есть моя личность. Виной без вины, которую Он наложил на меня, Он дал мне лицо – бесконечную заинтересованность Богом.
Духовная стыдливость – лицемерие. Адам и Ева думали обмануть Бога, надев опоясания. Так и я обманываю себя своей духовной стыдливостью. Трижды лицемерю я в духовной стыдливости: скрываясь, как Адам, от лица Господа Бога, говорю Богу: noli mе tangеrе. Заключаю себя в круг, замыкаюсь самим собою, говорю моему ближнему: noli mе tаngеrе. Боясь своей духовной наготы, замыкаясь от себя самого, скрываясь от себя самого, самому себе говорю: noli mе tаngеrе.
Духовная стыдливость – первоначальная форма греха и всё время поддерживается желанием душевного комфорта: легче, удобнее, приятнее жить, не видя своей духовной наготы. Но она есть, и каждый человек в конце концов чувствует ее. Тогда старается покрыть ее. Но так как сам я не могу этого сделать – только Бог верой, которую Он дает мне, покрывает ее, то я лицемерю, прикрываясь своей духовной стыдливостью.
Формы лицемерия или духовной стыдливости:
Хам подглядел духовную наготу своего отца и, злорадствуя, рассказал о ней своим братьям. «Хам» стало нарицательным именем. Хамская бесстыдность – подглядывание чужой наготы, чтобы скрыть свою, покрывание своей наготы опоясанием из смоковных листьев, чтобы скрыть ее от Бога, от ближних и, может, главное – от себя самого. Потому что от Бога всё равно не скрыть, от людей иногда можно скрыть, но легче всего, приятнее и спокойнее – скрыть свою наготу от себя самого. Тогда духовная стыдливость – фарисейское лицемерие. Хам был первым фарисеем и лицемером.
Различно лицемерит человек, пытаясь духовной стыдливостью прикрыть свою наготу: можно прикрывать ее цинизмом – циническое бесстыдство тоже одна из форм духовной стыдливости. Мне кажется, во времена Ренессанса она была особенно сильной. Покаяние, когда оно становится игрой и переходит в хвастовство своими недостатками, тоже от духовной стыдливости. Самая же лицемерная стыдливость – это уверенность в себе самом: в своем уме или в своей праведности.
Словами «духовная стыдливость» я только прикрываю свое лицемерие, свою трусость, свое желание духовного комфорта, когда говорю Богу, ближнему и себе самому: noli mе tаngеrе. Лучше прямо сказать: духовное бесстыдство, настоящее полное до конца бесстыдство, экзистенциально ноуменальное бесстыдство – ответ Богу на Его вопрос мне: где ты? Я здесь, перед Тобою, нагой, каким Ты и создал меня, в грехе через древо познания открывающий глаза, тогда стыдящийся Тебя, боящийся и убегающий от Тебя, а сейчас в полном экзистенциальном бесстыдстве стою один перед Тобою, и бежать мне уже некуда. Вот, мне кажется, ответ Богу на Его вопрос: где ты? Тогда Он покрывает мою наготу, берет на Себя вину, возложенную Им на меня. Потому что в этом экзистенциальном полном бесстыдстве, бесстыдстве в сокрушении духа мне уже некуда бежать от Бога: Бог поймал меня.
〈1966〉