Старик лет семидесяти, с бородой цвета плесени,

С вытекшим глазом,

Дурно пахнущий, облачённый

В полуистлевшие галифе

И почти не существующую телогрейку,

За две сигареты, за донышко гранёной стопки

Наговорит вам тьму небылиц.

Все к нему привыкли. Все его знают.

Председатель не гоняет его на работу,

Мальчишки его не трогают.

Участковый делает вид, что его не видит.

В сельской чайной официантка,

Женщина лет под сорок

Не слишком строгого поведения,

Следуя примеру Марфы,

По молчаливому уговору с поваром

Приносит ему тарелку супа,

Когда он приходит и садится в угол

За деревянной колонной с портретом Вездесущего.

В чайной всегда много народу.

Сидят, пригнувшись друг к другу,

В мглистом тумане,

Заказывают шницель, пахнущий трупом,

И опрокидывают в рот стаканы, не перекрестившись.

Благочестие не свойственно русскому человеку.

Однажды в село прибыла экспедиция.

Кандидат наук, человек серьёзный,

Зазвал деда в избу,

Усадил за стол и налил стакан гнилушки.

Старик не стал ломаться,

Поскольку всякое даяние есть благо,

Выпил, утёрся чёрной ладонью

И вилкой долго гонялся по тарелке

За маринованным помидором,

Повествуя о небывалых днях,

О чуде рождения Младенца

И крещении в реке Иордани.

Вдруг заметил в углу крутящиеся диски

И, прервав свой рассказ,

Ударил кулаком об стол,

В гневе затрясся, грязно выругался

И упомянул Иуду.

Впрочем, старца тоже надо понять.

Тот, кому приходилось ходить под конвоем,

Кто сидел в одиночке, выносил по утрам парашу

И судим был тайным судом Синедриона,

Тому всюду снятся доносы.

Может быть, он и прав.

(Одна из теорий,

Объясняющих случай с Искариотом, —

Склонность наших земляков к предательству,

Наследство Орды.)

Однако он вскоре забылся.

Вспышка пьяного гнева погасла,

Уступив место пьяной нежности.

Он жевал помидор, утирая слёзы,

Сочившиеся из его одинокого глаза.

Кандидат наук меж тем поглядывал, морщась,

На руины его штанов, следил, как старец

Карябает ногтями хилую грудь

Под трухлявой своей телогрейкой,

И думал о том, почему так бывает:

Как случилось, что этот люмпен

Хранил в своей памяти легенды,

Созданные народом, когда он, народ,

Ещё находился под властью эксплуататоров

И мечтал о светлом будущем.

Вот откуда взялась эта сказка

Об Учителе угнетённых, о том,

Как сидел он на горе и ему внимала

Толпа, как он поднял из гроба Лазаря

И как пяти буханок хлеба хватило

Накормить всех голодных.

Кандидат сидел, терпеливо слушал.

Но старик не оправдывал ожиданий:

Стал сбиваться, коснеющим языком

Бормотал что-то

И под конец, хныча, понёс такую

Ахинею, что пришлось встать

И выключить магнитофон.

Благовеститель

Сам, по правде говоря, давно уж не верил

В свои басни. Всё, что он видел,

Для него самого превратилась в сказку.

Уж он не помнил конец этой притчи,

Забыл, где и когда умер Учитель,

Понёсший общее с ним наказанье,

Отбывавший срок на одном лагпункте

Со стариком. Одно он запомнил,

Одна картина

По-прежнему, как живая,

Стояла перед его взором:

Море, и в море лодка,

И плывут они в ней, все двенадцать,

А навстречу им, от заката,

По воде, как по суше, идёт Учитель,

И в глазах его вечная радость,

И в улыбке его вечная тайна.