— Ты это серьезно?! — фыркаю я, когда он ни с того ни с сего вдруг начинает угрожать: мол, будешь мою профурсетку оскорблять, сына отберу!

— Вполне, — он выпячивает губы, морщит брови, видимо, пытаясь казаться грозным, и другие, может, испугались бы, но мне смешно.

Я ведь знаю, что на самом деле он без меня не справится.

Он сейчас-то натворил дел, забрав у меня Артура всего на несколько дней... Устроил ему и болезнь, и больницу, и внеплановые каникулы, которые потом как-то надо будет наверстывать в школе... Миша об этом не думает, для него ребенок — это не столько ежедневная рутина и ежеминутная ответственность, сколько возможность показать всем вокруг: смотрите, у меня есть сын, и мы с ним вместе прилетели в Турцию! А что сын в Турции не развлекается, а страдает, это уже дело десятое...

В любом случае, угрозы Миши кажутся мне совершенно нелепыми. Он ведь и сам прекрасно понимает, что никакой суд ему сына не отдаст. Но почему-то думает, что меня такая перспектива напугает.

— Ну давай, попробуй, — фыркаю я. — Забери у меня сына. Посмотрим, что ты скажешь суду, когда я покажу ему больничную выписку...

— Суду?! — Миша смеется, и я морщусь, не понимая, что смешного я сказала. — Дорогая моя женушка, ты не поняла... Я говорил не про суды и не про легальный способ забрать у тебя опеку над ребенком... Я говорил про то, чтобы увезти его, как сейчас, но намного дальше, туда, где ты не найдешь, даже если будешь искать годами... годами, понимаешь?! Земной шар — огромный...

Вот теперь мне уже становится не по себе.

Я что-то и не подумала поначалу, что он решит играть настолько грязно.

И я прекрасно понимаю, что он вполне способен на такое дерьмо.

Но еще верю, что не должна показывать, что мне страшно.

— Боже, ты себя-то слышишь?! — спрашиваю я с насмешкой, старательно скрывая настоящие эмоции. — Во-первых, тебе потребуется решить столько бытовых вопросов — с учебой, врачами, лекарствами, продуктами, — что ты сдашься через месяц-другой. А во-вторых, это «во-первых» никогда не наступит, потому что как только мы вернемся в Россию, я оформлю запрет на выезд Артура заграницу без моего согласия и ведома, и увезти его ты сможешь максимум на Камчатку... там, конечно, дико красиво, Артуру понравится, но спрятаться не выйдет. Может, у тебя бы получилось провернуть все, не будь я заранее предупреждена, но не теперь. Можно сказать, ты сам виноват, — я пожимаю плечами и даже начинаю чувствовать себя более уверенно, хотя его угрозы, честно сказать, были ужасны.

Мы сверлим друг друга взглядами, а потом встаю и иду в сторону лифта, чтобы вернуться на свой этаж и в свой номер.

Он не идет за мной, видимо, решил, что мавр сделал свое дело.

В номере, заперев дверь и прислонившись к ней спиной, я выдыхаю и подношу к лицу пальцы рук.

Дрожат.

Страшно, тревожно.

Но ничего, я справлюсь... выбора-то нет.

Большую часть дня я провожу в номере.

Немного работаю.

Немного сплю, потому что вымотана физически, морально и эмоционально.

А еще с большим волнением жду своего нового знакомого и главного благодетеля — Станислава Германовича, детского врача, с которым я познакомилась еще в Сочи, а теперь удивительным образом столкнулась с ним в Турции, и он предложил мне пожить в его номере.

Как скоро он вернется?!

Не пожалеет ли, что впустил меня?!

А главное — как мне его отблагодарить?!

Деньгами?!

Сколько дать?!

Пять тысяч, десять, пятнадцать, двадцать?!

Сколько я вообще намерена здесь жить?!

И сколько он намерен, ведь его командировка наверняка не будет такой же долгой, как мое пребывание в Турции, он уедет, и что я буду делать, куда переберусь, придется ли возвращаться в Россию?!

Вопросы крутятся в голове и терзают меня весь вечер, пока я жду хозяина номера.

И когда дверь наконец открывается — я замираю, встречая его.

— Здравствуйте, — говорю с порога.

— Добрый вечер, Александра... могу ли я обращаться к вам по имени без отчества?

— Да, конечно, Станислав Германович...

— Вы тоже называйте меня просто по имени, — говорит он.

Я замечаю, что он выглядит очень уставшим, вымотанным, морщины пробороздили лицо, а ведь утром он как будто бы был моложе...

— Тяжелый день выдался? — спрашиваю осторожно.

— Да... Помните, я говорил, что лечу на консилиум по мальчику шести лет, у которого случился инсульт?

— Помню, — киваю я, и сердце замирает, потому что он еще не сказал, что произошло, а я уже как будто бы все поняла: по выражению его лица, по серому взгляду, по сгорбленным плечам, по повисшим плетьми рукам...

— Он умер.

— Я очень сочувствую, — говорю я, чувствуя, как в горле встает ком, и все мои личные проблемы — с сыном, мужем, деньгами, — отходят ненадолго в сторону, уступая место чужой, но такой настоящей трагедии.

— Спасибо, — он кивает.

— Знаю, что вряд ли мои слова помогут вам, но... я могу вас понять. Я не врач, но я педагог-дефектолог, и в моей практике тоже был один очень болезненный случай, когда родители не уследили за десятилетней девочкой с аутизмом первой группы, и она попала под машину. Понимаю, что это иное, но...

— Расскажите мне об этом, пожалуйста, — просит Станислав.

— Да, конечно, — отвечаю я с готовностью, потому что если я могу как-то поддержать этого отзывчивого, эмпатичного человека, то я обязательно это сделаю. — Но, может быть, сначала закажем для вас ужин в номер?

— Не хочу сидеть в номере. Давайте лучше спустимся с вами в кафе... если вы не против, конечно.

— Я не против.

— Спасибо. Тогда я приму душ — и пойдем.