Когда Света была маленькая, она очень любила играть в одну игру. «Как если бы...»

Суть игры проста — наметить цель и разложить по пунктами шаги к ней. И просто представлять.

Вот так.

Представлять, что ты — принцесса, и сейчас собираешься на бал. Представлять, что ты доктор и готовишься к приёму пациентов. Никаких ограничений, кроме нашего воображения.

И мы с ней с упоением играли в неё, выбирая наряды, делая прически, создавая образы, в которые собирались перевоплотиться.

Поэтому утром, вспомнив, с каким восторгом мы исследовали грани этого «психологического упражнения», я решила попробовать поиграть в него снова.

А почему бы нет?

Ведь нет ничего проще? Представлять, что я — та, у которой глаза горят не от слёз, а от азарта. Та, кто дышит полной грудью, а не хватает ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. И моя цель — встретить Новый год.

Вот, я выбираю платье под цвет маникюра. Готовлю блюда, сервирую стол на двоих. Потому что жду гостя. И по привычке вывожу на карточке имя того, кого жду.

Оно приходит само — первое, что вынырывает из хаоса мыслей. Простое, нейтральное, чистое. В нем нет боли от предательства.

В нём вообще ничего нет.

Имя для того идеального, несуществующего гостя, который мог бы прийти и ничего не знать обо мне и о том, что я проживаю сейчас. Который сядет напротив и позволит мне на один вечер притвориться, что я просто женщина, отмечающая Новый год.

Я написала его, чтобы доказать самой себе, что за столом есть кто-то еще. Хотя бы на бумаге.

Крик души. Бредовый акт самопомощи.

Магический ритуал одинокой женщины, пытающейся силой воли материализовать хоть какую-то поддержку в этом опустевшем доме.

И всё было хорошо, пока вселенная не истолковала всё по-своему и не привела к моему порогу Диму, который должен был быть за тысячи километров от меня.

Растерянный, встревоженный, мнительный...

И до абсурдного наивный, если думал, что может меня контролировать или требовать объяснений после того, как сам от меня отказался. Предатель!

Магия игры рассеялась с щелчком дверного замка. И на её место пришли злость и раздражение. Почему, собственно, я должна что-то играть, притворяться? Почему должна сидеть здесь в гордом одиночестве, пока они — и дочь, и муж! — выбрали разъехаться туда, где им ничего не напоминает о прошлом.

И обо мне.

Подавляю в себе порыв громко и резко выругаться.

Вместо этого я иду в свою комнату, надеваю комплект молочного цвета из шерсти тонкой вязки, разбавляю образ аксессуарами. Вызываю такси, укутываюсь в теплый палантин поверх пальто — и уезжаю в город.

Я не буду этой ночью одна!

Не доезжаю до Дворцовой — эпицентра гуляний — прошу остановиться у Летнего сада. Передо мной уходят в темноту две абсолютно прямые линии: одна — реки, другая — чугунной ограды. И они сливаются вдали, в одной невидимой точке.

Холодно. Кутаюсь в палантин.

Воздух вокруг гудит от смеха, музыки, треска петард. Уличные музыканты на небольшом мосту через Лебяжью канавку — два парня с гитарами и девушка с микрофоном — выдают почти неузнаваемую, но бодрую версию «В лесу родилась ёлочка».

Я останавливаюсь в стороне, у парапета, и слушаю.

Они заканчивают песню. Небольшая толпа зевак, в основном парочки, аплодирует. Музыканты перешёптываются, улыбаются друг другу. Потом девушка говорит что-то гитаристам. Тот, что постарше, кивает, перебирает струны, настраиваясь на что-то другое.

И они начинают играть. Что-то медленное, незнакомое, совсем не новогоднее. Голос девушки поднимается над канавкой, чистый и пронзительный, проникает в меня, цепляется за что-то глубоко внутри, под самым сердцем. Гитары аккомпанируют ей тихо, почти неслышно, отступая на второй план.

Старую песню мама моя пела мне перед сном...

И я поднималась над облаками, слыша малиновый звон.

Я закрываю глаза. Ветер с Невы больше не колет лицо ледяными иголками. Он просто подхватывает эту музыку, оборачивает её вокруг меня, как невидимый платок. Я не знаю, что это за произведение. Но в нём есть тихая, светлая печаль. Та, которую не стыдно чувствовать. Та, которая не разрывает изнутри, а просто есть — как есть зимнее небо или холодная вода.

Как есть день и есть ночь.

Жизнь и смерть...

Ведь мир на ладони весь теперь передо мной,

Тихая печаль, крылья за спиной

И я не одна, а за мной стоят города.

Музыканты играют не для безликой толпы, а для себя, для этой ночи, для тёмной ограды Летнего сада и огней Троицкого моста. И удивительным образом — для меня — случайной слушательницы, которая замерла в тени и, завороженная их исполнением, почти забыла, зачем приехала в город.

Что-то приходит, что-то уйдет, что-то сгорит дотла,

А я забываю старую боль, глядя на купола.

Песня длится минут пять. Когда они заканчивают, аплодисментов почти нет. Люди стоят в оцепенении, потом негромко хлопают, кто-то вздыхает. Я подхожу к вокалистке. Она утирает кончик носа рукавом куртки и улыбается мне растерянно.

— Спасибо, — улыбаюсь в ответ искренне. — Это было очень красиво.

— О, — она смущённо опускает глаза. — Спасибо, что слушали.

— Что это было? — спрашиваю я.

— Аранжировка Ваенги, — она пожимает плечами и протягивает мне визитку с номером телефона. — Если понравилось, можете сюда отправить донат.

— Было здорово, — улыбаюсь я, пряча визитку в карман.

Поворачиваюсь и ухожу, не дожидаясь, пока они начнут играть что-то ещё. Забираю с собой ту мелодию. Она звучит у меня в голове, пока я иду по набережной, думая о том, как же правильно, что я не осталась дома, в своем коконе, с воображаемым Андреем, пока жизнь проходит мимо...

— Боже... — выдыхаю, удивляясь собственной рассеянности.

В этот момент я наконец понимаю, почему подсознание выдало мне это имя. Конечно! Служба доверия!

Память тут же выдает обрывок разговора: тихий, спокойный голос, терпение, внимание. Не вымышленный, а реальный Андрей.

Смахиваю тонкий слой пороши, сажусь на скамейку с литыми ножками, запускаю руку в карман пальто.

Нащупываю телефон, достаю. На экран тут же ложатся хлопья снега — тоже смахиваю. Листаю историю вызовов — их теперь немного в моей ленте. И останавливаюсь на том единственном номере, что не сохранен в контактах.

Я нажимаю на вызов, чтобы поговорить с ним еще раз.

Глупо, наивно. Ведь это просто горячая линия. И шанс попасть на того же самого оператора ничтожен.

Гудки. Один. Два. И я снова готова сбросить звонок, но тут на линии раздается тихий щелчок.

— Служба доверия. Андрей. Я вас слушаю. — И я снова слышу тот самый голос — спокойный, ровный, без тени усталости или предпраздничной спешки.

И снова не могу вымолвить ни слова. Просто сижу, прижав телефон к уху, слушаю его размеренное дыхание на другом конце провода и наблюдаю за тем, как над Невой рождаются и гаснут отсветы огней лазерного шоу.

И в эту секунду происходит странная вещь. Давящее ощущение тоски и сиротливости, преследующее меня все эти недели, отступает. Не исчезает, нет.

Просто уходит в тень, перестает быть таким удушающим, благодаря одной лишь мысли, что где-то в эту самую секунду есть человек, который, кажется, готов разделить мое одиночество.

— О чем вы хотите поговорить? — знакомая фраза отражается на лице улыбкой. И я снова, кажется, ухмыляюсь вслух, смахивая с лица мохнатые снежинки.

— Я не знаю... — потому что не хочу рассказывать ему ничего.

Не хочу ни жалости, ни сочувствия. Достаточно уже и того, что успела наговорить в прошлый раз.

Несколько секунд тишины — и он говорит:

— А как же «триста дней»? Или уже неактуально?

Он узнал меня?

— Вы узнали меня! Как? — произношу изумленно.

— Может, новогоднее чудо?

Ну, конечно! Наивная. Я же звоню с того же самого номера!

— Чудес не бывает. По крайней мере, определитель номеров к ним не относится.

— Звонок анонимный. И для вас, и для нас.

В его тоне нет ни капли насмешки. Напротив — что-то теплое, уютное. Как будто мой собеседник по-доброму улыбается.

— Андрей... — называю его по имени и от этого почему-то смущаюсь. Разве это честно? Я знаю, как его зовут, а он обо мне не знает ничего. Ну, почти. Поэтому в следующую секунду выдыхаю, зажмурившись: — Я — Вера.

— Вера... — повторяет. — Очень приятно, Вера.

— Скажите, Андрей, — выдыхаю облако пара, — почему вы там?

— Там?

— Там, где вы сейчас. У телефона. Почему не дома, с семьей? Новый год же.

— Кто-то должен быть на этой стороне провода. На каникулах дежурство по графику. Сутки через трое. И сегодня как раз моя очередь. В следующий раз, может, повезет, и вы попадете на кого-то другого.

— Например, на Марину?

— Например, на Марину.

— А что в это время будете делать вы? — И на какой-то крошечный миг я забываю, что говорю с совершенно посторонним человеком.

Он молчит, и я снова слышу за своей спиной шум праздника, крики, смех, уличные музыканты, которые поют другие песни.

— Я... — произносит это так, будто действительно задумался. — Наверное, буду пить крепкий чай и смотреть телевизор.

— А потом?

Он не отвечает.

Я не настаиваю.

— Скажите, Андрей, что вы тогда хотели сказать? В прошлый раз, когда звонок прервался. — делаю глубокий вдох и воспроизвожу фразу, которую крутила в голове еще несколько дней после прогулки до водопада: — Для начала сделайте один...

— Для начала сделайте один маленький шаг. Самый простой. Тот, что можете сделать прямо сейчас.

Понимаю, что он выражается образно, но всё же подаюсь вперед и смотрю себе под ноги. Носки сапог теперь тоже припорошены снегом.

— А какой шаг? — спрашиваю я с надеждой в голосе.

— Тот, который вам подсказывает сердце, — отвечает он просто. — Можно зайти в кофейню и заказать чай. Можно... — он делает едва заметную паузу, — можно что угодно, Вера. Главное — чтобы это было действие. Пусть крошечное. Но реальное.

Подсознание тут же напоминает об отчаянном шоппинге двухдневной давности.

— И станет легче?

Где-то совсем рядом взрывается шумная хлопушка, и кто-то визжит от восторга. Я вскрикиваю и прижимаю телефон крепче к уху. А вдали слышу нестройным хором долгожданное «Ура! С Новым годом!»

— Вы в порядке?

— Да, всё хорошо. Просто шумно.

— Может, вам всё же стоит вернуться домой?

Он прав. Становится холоднее. Пальцы в перчатках уже заледенели, а нос скоро потеряет чувствительность — от близости к воде холод ощущается острее.

— Да, наверное, — соглашаюсь я умиротворенно.

— С Новым годом, Вера.

— И вас тоже, Андрей.

И отключаюсь, прокручивая в голове его слова..

Как он сказал? Простое действие?

Жму на иконку приложения банка. Открываю перевод по номеру. Вбиваю цифры номера телефона с визитки уличной певицы и перевожу сумму, которую считаю достойным вознаграждением ребятам за доставленное удовольствие.

И это простое, самое обыденное действие внезапно напоминает мне о том, что я уже очень давно не была там, где меня ждали каждый год с нетерпением десятки пар детских глаз, в которых, как и моих когда-то, казалось, навсегда застыли тоска и ожидание.

— Ох-х-х! — вырывается непроизвольно.

И уже знаю, что буду делать завтра, послезавтра и, возможно, каждый день, пока не вспомню, что моя собственная боль — не единственная боль в этом мире.

И лучший способ забыть о ней — это помочь кому-то, кто в этом по-настоящему нуждается.

Там сейчас тихо. Там нет салютов и шумных толп — только дети, которые засыпают в казенных кроватях, глядя в окно на чужие праздничные огни.

И я понимаю, что это и есть самый правильный шаг.

И слава Богу, что могу...