В ту единственную ночь, когда я велел Майе не приходить, она явилась. Ну еще бы, блядь.

Челюсть ноет от того, как сильно я стиснул зубы. Чувствую, как пульсирует в висках — постоянное напоминание о том, насколько близок я к тому, чтобы сорваться. Она стоит передо мной, спокойная как никогда, и от этого я закипаю еще сильнее. Медленно вдыхаю через нос, задерживаю дыхание и выдыхаю снова и снова, пока края зрения не перестают сужаться. Кулаки сжимаются и разжимаются. Не говори этого. Не ори. Слова в горле жгут, рвутся наружу, но я заталкиваю их обратно. Когда наконец смотрю на неё, я уже зарыл ярость достаточно глубоко, чтобы казаться спокойным, хотя она всё еще вибрирует под кожей, выжидая.

— Мне нужны деньги, — говорит сестра почти умоляюще, сразу после того, как назвала мою маленькую противницу гребаной шлюхой.

И это бесит меня сильнее, чем должно бы. Дело не только в оскорблении, а в наглости — сначала плюнуть ядом, а потом просить помощи.

С глухим стоном я хватаю вторую подушку, прикрываю задницу и иду в спальню. Майя тащится следом, но я захлопываю дверь у неё перед носом, чтобы она не вошла.

— Ну же, Сорен, пожалуйста! — Она колотит в дверь, её голос сочится той самой приторной безысходностью, которую она включает, когда ей что-то нужно. Этот звук действует на мои последние нервы, но я отказываюсь удовлетворять её немедленным ответом. Вместо этого достаю из ящика брюки, нарочно не спеша натягиваю их и только потом открываю дверь.

— Отвали, Майя. Я вот настолько близок… — свожу пальцы, оставляя между ними едва заметный зазор. — …к тому, чтобы оборвать с тобой все связи.

Её лицо искажается от шока и обиды; вес моих слов бьет её как пощечина, которой она не ожидала. Я ни разу в жизни не разговаривал с ней в таком тоне. Всегда взвешивал слова, смягчал голос и делал всё возможное, чтобы оградить её от правды. Но в этом-то и проблема, верно? Вся эта осторожность лишь научила её тому, что она может нести что угодно без всяких последствий. И если я продолжу это спускать, если продолжу защищать её, это никогда не прекратится.

— Уходи. Ты и так испоганила мне вечер, — говорю ей. — А мне нужно готовиться к завтрашней ночи.

— А что такого важного завтра? — спрашивает она. — Это важнее, чем я?

Этот взгляд грустного щенка обычно срабатывает — всегда срабатывал.

Но не сегодня.

Я зол, что Крессида ушла.

Зол, что не получил большего, чем её вкус.

Ровно столько, чтобы теперь всё остальное казалось пустым.

Блядь.

Я хочу Крессиду.

Интересно, не поздно ли догнать её, вернуть и заставить ползти ко мне, как я и хотел с самого начала?

Господи, я ведь сам полз к ней.

В кого я, на хрен, превращаюсь?

И почему?

— Если тебе нужны деньги, Майя, заработай их. Иди на чертову работу. — Я подхожу к двери и открываю её настежь, и когда она поворачивается ко мне лицом, в её глазах блестят слёзы.

Ни хрена.

Не дождется.

— Иди на работу, Майя, — повторяю. На этот раз мягче.

— Я не хочу работать, — ноет она.

— Очень жаль. Либо работаешь, либо оказываешься на улице. Выбор за тобой. — Я киваю на дверь.

— Пожалуйста, брат. Ну пожалуйста?

— Уходи. — Я снова стону.

— Это из-за неё. Теперь, когда ты встречаешься с ней, ты больше не хочешь меня содержать. Почему?

— Крессида здесь ни при чём, — цежу сквозь зубы. — И ты это знаешь.

— Это несправедливо.

Она вылетает мимо меня в коридор и с силой жмёт кнопку лифта.

— Верни ключ. — Я протягиваю руку ладонью вверх и жду.

Она складывает руки на груди и смотрит с вызовом.

— Нет.

— Майя, — произношу твёрдо.

— Дашь мне тысячу — верну. — Её самодовольная ухмылка становится шире.

Меня накрывает ярость. В глазах темнеет, и я с такой силой захлопываю дверь, что дрожит косяк.

Провожу рукой по лицу, беру телефон и проверяю маячок Крессиды — с облегчением вижу, что она вернулась к себе.

Завтра ночью…

Я буду охотиться.