Поместье Морнов. Родион Морн. За несколько минут до пробуждения родового дара у Артёма…

Донесение третий час лежало на столе, а Родион всё не мог решить, что с ним делать.

Магический светильник над столом горел на трети от полной яркости — Родион давно привык работать в полумраке, когда свет падает только на бумагу, а остальной кабинет остаётся в мягкой серой дымке. Под потолком, в углах, где раньше, в дедовские времена, вешали подсвечники, теперь тускло тлели руны нагрева, поддерживая в комнате ровное тепло, которое не зависело ни от времени года, ни от того, как часто хозяин кабинета поднимается с места.

Бумага была помята по краям. Верхняя строчка пошла волнами и расплылась в серую кляксу, похожую на след от пальца, который кто-то наспех вытер о край листа. Судя по всему, курьер попал под ливень на последнем перегоне, Воронов не стал сушить донесение перед тем, как нести, и оно легло на стол в том виде, в котором приехало — с размокшим верхом, с потемневшей полосой по сгибу и где сумка прижалась к бумаге дольше положенного.

Вообще для подобной переписки обычно использовали магически укреплённый лист — пара недорогих рун по кромке, и бумага переживала что угодно. Дождь, падение в грязь, случайный разряд огневика рядом. Только вот руны оставляли след. Слабый, истончающийся за час, почти неразличимый на ощупь, но для умелого человека этого хватало, чтобы по одному отпечатку магии снять с листа содержание. Даже если сам лист после прочтения сожгли, а пепел растёрли в ладонях и развеяли.

Так что переписку, касавшуюся сына, Родион вёл на обыкновенной бумаге. Пусть рвётся, пусть приходит в виде серых клякс и неразборчивых строк — зато после того, как донесение отправится в огонь, от него не останется ничего, что можно было бы собрать обратно.

Правда, одно дело обыкновенная бумага, и совсем другое вот это…

Родион посмотрел на размокший верхний край, и в груди поднялась тугая сухая злость. Курьер попал под дождь, с кем не бывает. Только в столичной курьерской службе на такой случай полагался плащ с капюшоном, который выдавался каждому при поступлении под запись в журнале.

А доставлять графу Морну донесение в виде, будто его вытащили из лужи, это уже не дождь. Это халатность, за которую в доме Морнов следовало отвечать так, чтобы следующий курьер на этом месте подумал дважды, прежде чем беречь под ливнем собственное тело, а не служебную сумку.

Воронов получит распоряжение сегодня вечером. Десять плетей на конюшне для наглядности остальным, вычет стоимости перегона из жалованья, полгода коротких маршрутов в пределах столицы. Если и после этого бумага ляжет на стол в таком виде, пусть Воронов ищет ему замену.

Где-то во дворе ветер гонял по плитам сухую щепку. Она коротко постукивала о стену под окном, замолкала на пару секунд, и принималась за своё снова, с таким упрямством, будто у неё была собственная работа, которую кто-то без конца мешал ей выполнить. Родион поймал себя на том, что считает удары вместе с ней, негромко и без смысла, как считают шаги до двери, если нечем занять голову. Счёт дошёл до сорока двух, после чего глава рода сбился и начал считать заново.

Четвёртое донесение за два месяца лежало перед ним на столе, и четвёртый раз всё написанное складывалось в одну и ту же картину. Артём медленно и неумолимо подминал Сечь под себя. А если кто-то скажет обратное, то он просто дурак, который не видит общей картины и не умеет смотреть на несколько шагов вперёд.

«Страховки» Артёма работали уже третий месяц, и саму идею Родион оценил ещё по первому донесению. Такого в Империи действительно нигде не было. А его сын в свои семнадцать, без связей, денег и репутации, собрал с нуля то, до чего в столичных канцеляриях так и не додумались.

Причём мало было придумать, мозговитых голов в Империи хватало. Важно было всё правильно рассчитать и грамотно организовать. И Артём с этой задачей явно справлялся.

Но в этом донесении Воронов писал о другом. По всему выходило, что ходоки начали массово признавать Артёма, причём не поодиночке и не по двое, а разом, целыми ватагами. Что для Сечи было неслыханно.

По своей природе ходоки были одиночками, каждый со своим норовом, с единственным мнением, которое он считал верным, и с глубоким презрением к любому, кто это мнение не разделял. За сотни лет существования города никто из них так и не научился ходить ни за комендантом, ни за Академией, которая стояла у них над головами с самого основания Сечи. А вот за Артёмом пошли.

И это значило больше, чем обе территории, которые мальчик взял в дуэлях. Две территории — просто земля, а землю в Империи переписывают туда-сюда каждое поколение. А вот ходоки — это уже люди. И люди в Сечи шли только за тем, кого признали сами.

Родион поймал себя на том, что читает медленнее, чем следовало. Задерживается на цифрах оборота лавки, возвращается к строчке про Академию и перечитывает её ещё раз, будто надеется найти в ровных буквах Воронова какую-нибудь новую интонацию. Которой там не было и быть не могло.

Он отложил лист.

На уровне Великих Домов всё это было детскими играми. Две территории на юге Империи никакого масштаба собой не представляли, тридцать три тысячи годового дохода были приличными деньгами, но не властью, а складчина, лавка и личная команда Артёма складывались в аккуратную маленькую ферму, которую мальчик отстраивал на краю света, вдали от настоящих игроков.

В целом, это была хорошая школа жизни. Суровая, настоящая и… совершенно бесполезная на уровне столичных интриг. Тут водились такие акулы, рядом с которыми сечевские ходоки со всеми своими ватагами и вековой славой самых опасных людей Империи смотрелись бы деревенскими задирами, не знающими, с какой стороны надо держать нож.

Родион повторил это ещё раз, спокойно и без внутреннего нажима, как повторяют что-то совершенно очевидное. На уровне Великих Домов происходящее в Сечи было детскими играми, не стоящими серьёзного внимания, и вопрос на этом следовало считать закрытым.

Но вопрос, сволочь такая, закрываться отказывался. Потому что в Артёме Родион упорно узнавал самого себя. Только молодого и ещё не битого жизнью.

А ведь когда-то он сам получил в наследство вполне крепкий и богатый дом. С хорошей казной, с послушной гвардией, со всем, что полагалось главе Великого Рода. Только вот на столичной сцене с Морнами особо не считались. Триста лет их звали, когда надо было кого-нибудь хорошенько поджарить, и вежливо забывали, когда садились решать серьёзные вопросы.

Морны умели воевать, а вот говорить и договариваться у них получалось из рук вон плохо. И Родион эту роль всю свою жизнь потихоньку ломал. Отказывался от простых путей, выбирал длинные, и за несколько десятков лет вывел Морнов туда, где с ними наконец-то начали считаться всерьёз.

Казалось бы, задача сделана, можно выдохнуть и начать потихоньку готовить преемника, на роль которого Родион окончательно определил Феликса. Но нет. Где-то в Сечи сейчас сидел его старший сын, которого Родион четыре месяца назад вычеркнул из этих планов собственной рукой, и за ровными строчками воронцовского доклада читался тот же самый почерк. Та же манера переть напролом туда, где его никто не ждал. То же упрямое желание браться за сложное вместо простого.

Родион поймал себя на том, что уголок рта едва заметно дёрнулся. Короткое, мимолётное движение, которое он тут же убрал с лица сознательным усилием. А вот тёплая волна под рёбрами уходить отказалась.

Какой был бы наследник…

Мысль появилась сама, без спроса, и уходить не собиралась. В роду Морнов такое вообще случалось редко. Ни отцу, ни деду подобного делать не приходилось — им всё доставалось готовым, по наследству. Родион был единственным за последние три поколения, кто вытягивал род в другую лигу. И вот теперь этот же самый путь повторял его старший сын. В семнадцать лет, без родового дара, без денег и без единой руки помощи со стороны рода. Только за счёт подвижного ума и несгибаемого характера.

И этого самого мальчишку Родион полгода назад готов был прикончить собственными руками, лишь бы не запятнать свой род позором…

А что, если ОНА ошиблась?

Родион закрыл глаза и медленно откинулся на спинку кресла, позволяя памяти утянуть себя на почти тридцать лет назад.

* * *

Разговор, определивший всю его дальнейшую жизнь, состоялся незадолго до смерти деда. Старик лежал на третьем этаже родового поместья, обложенный подушками, и говорил медленно, подолгу собираясь перед каждой новой мыслью, словно фразы давались ему с трудом и требовали отдельной передышки.

Родион сидел у изголовья кровати, смотрел на сухую жилистую руку деда, неподвижно лежавшую поверх одеяла, и ловил каждое слово, понимая без всяких подсказок, что второго такого разговора у них уже не будет. Было ему тогда двадцать лет, и этот возраст казался самому Родиону тем самым порогом, на котором взрослому мужчине наконец начинают говорить вещи, до того считавшиеся преждевременными.

— К ней ходят раз в жизни, Родион, — сказал дед, отдышавшись. — После того, как огонь в тебе проснулся, но до того, как ты принял дом на себя. Ни раньше, ни позже.

— А кто к ней ездит, дед?

— Только Морны. И то не каждый. В моё время ездил отец, упокой его пламя, потом я сам, потом твой отец. А теперь вот твоя очередь подошла. И на этом, считай, весь список закроется до следующего поколения. Больше в Империи об этой башне никто не знает. И слава огненному богу, что не знает…

Дед перевёл дух, глядя куда-то в угол комнаты, где в полумраке слабо поблёскивал корешок одной из старых родовых книг. Потом заговорил негромко, почти задумчиво, словно рассказывал Родиону сказку, которую и сам не до конца понимал.

— Она наша, Родион. По крови наша. Мне она мать родная, а тебе, получается, прабабка. Давным-давно носила фамилию Морн и была единственной наследницей рода в своём поколении. И все, кто её тогда знал, в один голос твердили одно и то же: из этой девочки выйдет самый редкий огневик за всю историю нашей семьи. Родовой огонь у неё был, как у всех Морнов. Но был и второй дар, сверх того. Такой, какого у Морнов ни у кого раньше не было.

— О чём ты, дедушка?

— Огонь говорил с ней, Родион. Показывал будущее прямо в пламени.

Дед помолчал, давая внуку уложить услышанное в голове.

— Пламя в очаге, пламя свечи, пламя собственного заклинания — неважно. Каждый раз, когда рядом с ней горел огонь, она могла увидеть в нём то, чего ещё не случилось. Иногда чужую судьбу на годы вперёд, иногда завтрашний день, иногда просто ответ на какой-нибудь трудный вопрос. И ни разу, слышишь меня, ни разу за всю её жизнь огонь её не обманул.

Родион молча слушал.

— Такой дар, внучек, рождается хорошо если раз в тысячу лет, а то и ещё реже. И удержать его в тайне у нашей семьи не получилось, как мы ни старались.

— Император обо всём узнал?

— Само собой, — невесело усмехнулся старик. — Император узнал о её пробудившемся даре в тот же месяц, и уже на следующий день за ней приехали люди из дворца. Я, признаться, тот день помню очень смутно, совсем мальчишкой тогда был. В памяти осталось только то, как она плакала и как её уводили силой, а мы всем родом стояли и ничего не могли с этим поделать. Отец попробовал было заикнуться про отсрочку, так ему прямо с порога сказали: если сейчас будете упираться, весь ваш род Империя изведёт под корень. На этом разговор и закончился.

Старик покачал головой.

— Оно и понятно. Хорошего огневика, даже самого сильного, Империя роду оставит. Потому что боевых магов у неё и своих хватает, да и Морны каждое поколение новых дают. А провидицу, которой пламя будущее показывает, ни за что не отдаст. Такой дар на всю Империю один, и принадлежать он может только Императору. Забрали её в Длань, внучек, и на этом разговор с нашим родом у них закончился раз и навсегда. Тут хоть на колени падай, хоть всем родом войну объявляй, ничего уже не изменишь.

Родион сидел, не шелохнувшись. О Длани Императора он, разумеется, знал всё, что положено было знать сыну главы Великого Рода. Семеро архимагов, самая страшная сила в Империи, та самая, которую нельзя ни купить за деньги, ни сломать угрозами, ни обойти хитростью, ни уговорить посулами. Но о том, что одной из этих семерых когда-то была настоящая Морн, родная прабабка самого Родиона, он не слышал никогда и ни от кого. Ни от наставников, ни из родовых хроник, ни от собственного отца.

— Дед, — осторожно спросил он, — а почему про это нигде не написано? Я же родовой архив перебирал от корки до корки, и ни слова про неё не нашёл.

— А нигде ты про неё и не прочитаешь, внучек. Ни у нас в родовых книгах, ни в дворцовых летописях, ни в одной казённой бумаге по всей Империи. Такого человека для истории, считай, никогда и не существовало.

— Как же так?

— А вот так. Когда мага забирают в Длань, он полностью отрекается от своего рода. Окончательно, без возврата. Как будто его никогда и не было ни в одной семье Империи.

Дед помедлил, постукивая высохшим пальцем по краю одеяла, и заговорил дальше.

— Род немедленно вычёркивает такого мага из своих летописей. Империя убирает его из всех реестров и податных списков. Дворцовая канцелярия меняет ему имя на новое. И с этой минуты человек исчезает для всех, кто знал его раньше. Не существует больше ни дочери такого-то, ни сына такого-то. Есть только Длань и в ней её очередной маг, живущий до конца своих дней с одной-единственной целью.

— Какой?

— Служить лично Императору. До самой смерти, до последнего вздоха, не отвлекаясь больше ни на что. Ни на прежний род, ни на старую кровь, ни на обещания, которые этот маг когда-то давал близким. Всё это забывается, как дурной сон. Остаётся только Император и служба. Таков порядок Длани уже триста с лишним лет, внучек, и за эти триста лет его ещё никто никогда не нарушил. Даже помыслить о нарушении никто не смел.

Родион медленно кивнул, уже начиная понимать, что за человек его ждёт в горной башне.

— И она тоже отреклась?

— И она отреклась, — спокойно подтвердил старик. — Как и все остальные до неё, и как все остальные после. По всем имперским документам она стала совершенно другим человеком, с новым именем и новой судьбой.

— И как же её зовут теперь?

— В Длани её называли Искрой. Ты это имя запомни хорошенько, потому что другого у неё теперь нет. Остальные маги Длани так и обращались к ней между собой все эти годы её службы. И сам Император тоже. Старое имя Алисии Морн никто при ней больше не произносил — ни вслух, ни шёпотом, ни даже в её отсутствие. Просто Искра, и всё.

Дед помолчал, отдыхая. Потом сухо покачал головой, как будто сам с собой не соглашался.

— Правда, и Искрой её уже лет двадцать никто официально не зовёт. Потому что Искра, внучек, по всем имперским бумагам уже давно мертва.

Родион вскинул голову.

— Как мертва?

— А вот так. Было какое-то мутное дело лет двадцать назад, о никто толком ничего не знает. По всем признакам чуть ли не измена самого Императора. Знаю только одно: после этого дела Искру из Длани тихо отпустили на покой, что за всю историю Длани случалось едва ли не впервые. А чтобы другим магам не завидно было и чтобы в Империи лишних разговоров не ходило, её одновременно похоронили на бумаге. С тех пор для всей Империи она прочно и бесповоротно мертва, и никто этих бумаг перепроверять не собирается. А сама Искра всё эти двадцать лет тихо сидит в своей башне у подножия горы и ждёт, когда к ней приедет очередной Морн.

Родион хотел было спросить ещё что-то, но старик поднял иссохшую руку и жестом остановил его.

— Подожди, внучек. Вот сейчас будет самое важное из всего, что я тебе сегодня расскажу, так что слушай меня очень внимательно.

Он помедлил, собираясь с силами, и заговорил медленнее обычного, отделяя каждое слово.

— Даже с нами, Морнами, даже со своей собственной родной кровью, Искра никогда не ведёт себя как родня. Ни бабушкой себя не называет, ни прабабкой, ни сестрой, ни тёткой. Ни когда к ней приезжал я, ни когда до меня приезжал мой отец — она ни разу ни одного из нас роднёй не признала. Принимает в башне как чужих гостей, говорит как с чужими людьми и провожает так же, как проводила бы любого случайного путника, который забрёл бы к ней по ошибке.

Старик сжал тонкие губы и посмотрел Родиону прямо в глаза.

— Правило Длани, внучек, крепче всякой крови на свете. Крепче отцовской, крепче материнской, крепче всех клятв, которые мы в наших родах даём друг другу на огне и на железе. Запомни это раз и навсегда. И когда приедешь к ней, никогда даже не пытайся искать в ней родню. Не найдёшь, а её только оскорбишь. Будешь говорить с ней так, как говорил бы с любым чужим архимагом. Уважительно.

Родион медленно кивнул, уже понимая, что этот разговор — тот самый, к которому ему ещё не раз придётся возвращаться в памяти, разбирая его потом по словечку, по интонации, по каждой мелочи.

— А теперь о самой поездке, — продолжал дед, немного успокоившись и заговорив уже обычным своим деловым голосом. — Поедешь к ней совершенно один. Без слуг, без охраны и без провожатых. Оденешься попроще, так, чтобы в дороге не бросаться людям в глаза и ни у кого не вызывать лишних вопросов. Подарок ты ей выберешь сам, на своё усмотрение, но запомни главное правило — никакого золота ей не вези. Золото она терпеть не может и в руки даже не возьмёт. Я в своё время возил ей отцовский кинжал, а что возил твой отец, он мне так и не рассказал. Главное, чтобы вещь была наша, семейная, с долгой историей за плечами. Именно такие подарки она принимает и складывает куда-то в своей башне.

— А что она мне скажет, дед?

— Что скажет, то и скажет, — тихо усмехнулся старик. — Спорить с ней даже не вздумай. Переспрашивать тоже не пробуй, второй раз она одно и то же не повторяет, так уж у неё заведено. Запомнишь всё, что услышишь, до последнего слова, сядешь на коня и поедешь обратно. Но к ней ты, Родион, с бухты-барахты не срывайся. Огонь у тебя, я вижу, уже проснулся, так что по правилу ехать тебе пора. Только сначала подготовишься как следует. С отцом поговоришь, у него отпросишься, все текущие дела закроешь. Потому что Искра не терпит, когда к ней являются неготовыми. Приехать к ней ты должен твёрдым наследником Великого Рода, а не мальчишкой, который ещё вчера впервые пробудил родовое пламя. Понял меня, внучек?

— Понял, дед.

— Вот и славно. А теперь иди, устал я что-то. Посплю…

Родион тихо вышел из спальни и прикрыл за собой тяжёлую дубовую дверь. В коридоре он задержался на мгновение, прислушиваясь, как старик за дверью тяжело повернулся на подушках и что-то пробормотал себе под нос, уже засыпая. Только потом Родион медленно пошёл к себе, и всю дорогу до своей комнаты в голове у него снова и снова прокручивался разговор с дедом — каждое слово, каждая пауза, каждая интонация, которую старик вкладывал в свои наставления.

И получилось так, что этот разговор оказался их последним. Через три дня деда не стало. Ушёл он тихо, во сне, так, как сам всегда и хотел уйти, — без мучений, без долгой агонии, без последних слов, над которыми потом вся семья годами ломала бы головы. Просто закрыл глаза вечером, а наутро его уже не разбудили.

После похорон жизнь Родиона понеслась таким бешеным ходом, что о поездке к Искре он если и вспоминал, то мельком, между всеми остальными заботами. На молодого наследника Великого Рода в двадцать лет обязанностей и так было навалено по самое горло, а после смерти деда отец и вовсе стал посылать его по родовым делам едва ли не каждую неделю. То объехать дальние земли и проверить арендаторов, то представлять Морнов на приёмах в соседних Домах, то провести смотр гвардии, то разобрать очередной спор между управляющими. Каждое такое дело требовало его личного присутствия и съедало по неделе, а то и по две.

И так оно всё и тянулось месяц за месяцем, без остановок и без передышек, пока в один из вечеров Родион, возвращаясь из очередной дальней поездки, не поймал себя на том, что с того самого разговора в дедовой спальне прошёл уже почти целый год, а он за всё это время даже не притронулся к сборам в дорогу.

В тот же вечер Родион поднялся в отцовский кабинет, попросил благословения на поездку и объявил управляющему, что уезжает на неопределённый срок. Следующий месяц ушёл на сборы. Родион передал все текущие дела родовой канцелярии, собрал снаряжение для долгой зимней дороги, а в качестве подарка для Искры выбрал старый неказистый перстень деда.

Перстень этот в деньгах стоил совсем немного и на свету почти не блестел, зато в нём была вся история рода Морнов. Сам дед носил его в походах, прадед — в долгих переговорах с соседними Домами, а прапрадед, по семейному преданию, расплавил на нём самую первую каплю родового огня. Родион ещё раз повертел перстень в пальцах, убрал его в потайной карман седельной сумки и на следующее утро тронулся в путь.

Выехал из поместья один, как и велел дед в том последнем разговоре, никого с собой не взяв, даже личного слуги, которого отец в последний момент всё-таки предложил отправить с ним за компанию.

Стояло самое начало зимы, Родиону только-только исполнился двадцать один год, и до горной башни по бумажным расчётам дворцовых картографов было девять долгих дней пути верхом. Но чем дальше Родион забирался в горы, тем глубже лежал на перевалах снег, тем незаметнее становилась заметённая сугробами тропа, и последний день он ехал едва ли не вслепую, больше доверяя чутью коня, чем собственным слезящимся от ветра глазам.

Башня открылась за поворотом внезапно, когда Родион уже потерял всякую надежду её найти.

Серый обветренный камень, три невысоких этажа, узкие окна-бойницы, квадратное основание, поставленное прямо на скальную породу без всякого фундамента. Вокруг не было ни двора, ни сарая, ни малейших признаков того, что в этом забытом богами месте вообще могут жить люди. Только одна утоптанная тропинка, уходившая от двери башни вниз по склону и терявшаяся там, среди сугробов и серых камней.

Привязать коня было, по совести говоря, совершенно некуда, и Родиону пришлось довольствоваться покосившейся коновязью, наспех вбитой кем-то в каменистый грунт ещё неизвестно когда. Он накинул поводья на жердь, потрепал жеребца по взмокшей холке и, прежде чем идти к двери, наклонился к животному поближе.

Под тяжёлым зимним плащом у Родиона скользнули по коже привычные знаки родового огня, и он негромко, почти шёпотом, пропел короткое заклинание внутреннего тепла, какому его ещё в детстве научил старый наставник по боевой магии. Ладонь его мягко легла жеребцу на грудь, и от ладони по всему телу коня медленно растеклась волна живого, ровного тепла — не жжёного, не пламенного, а такого, каким греет кровь в здоровом сердце. Жеребец благодарно фыркнул, переступил с ноги на ногу и заметно успокоился, перестав дрожать от холода.

Только после этого Родион поправил застывшими пальцами ремни седельной сумки, глубоко вдохнул морозный горный воздух и, поднявшись по трём стёршимся от времени ступеням, постучал в тяжёлую дубовую дверь.

Дверь открыла старуха.

Маленькая, сухая, с глубокими складками у рта и в уголках глаз, в простой тёмной одежде без единого украшения, Искра стояла на пороге и не спешила ни посторониться, ни заговорить первой. Седые волосы её были коротко, почти по-мужски, обрезаны и зачёсаны за уши, открывая худое костистое лицо, и это лицо ровным счётом ничего не выражало. Она неторопливо смерила Родиона равнодушным взглядом с ног до головы, будто сверяла увиденное с каким-то известным только ей описанием, и лишь потом негромко проговорила:

— Заходи, Морн. Холодно на улице.

И посторонилась, пропуская его в башню. Родион вошёл, поднялся по узкой каменной лестнице на второй этаж и оказался в круглой комнате с камином и двумя креслами. На низком столе между креслами стояла простая свеча в медной подставке. Родион достал из-за пазухи перстень и положил его на стол. Старуха неторопливо подошла, посмотрела на перстень заметно дольше, чем на самого гостя, и только потом негромко спросила:

— Деда твоего?

— Деда.

— Хороший был огонь у него. Не самый сильный в вашем роду, но чистый. Такой редко встречается.

Родион уловил это «в вашем роду» сразу, с первого же слова, и еле заметно сжал губы. Не «в нашем». Даже не «в роду Морнов», что в устах любого стороннего архимага прозвучало бы естественно и уважительно. Именно «в вашем» — коротко, сухо, без малейшей примеси той родственной теплоты, которую Родион, если уж говорить совсем честно, в глубине души всё-таки надеялся здесь услышать. Дед ведь предупреждал его про это прямым текстом, ещё до отъезда. Но одно дело слышать об этом лёжа у изголовья умирающего, совсем другое — столкнуться с этим вживую, в её башне, из её собственных губ, на первой же минуте разговора.

Искра опустилась в кресло напротив, и жестом указала Родиону присесть. Огонь в камине трещал ровно, без капризных выстрелов искр, как трещит костёр у хорошего охотника, который знает, какие поленья класть и в каком порядке. В комнате пахло только огнём и чуть-чуть — старой кожей переплётов от книжного шкафа у дальней стены. Ни трав, ни сырости, ни благовоний, ни прочей ерунды, которой Родион невольно ждал от жилища отшельницы.

Родион рассматривал её в упор, как привык рассматривать всех своих собеседников. На правой щеке Искры, от подбородка к виску, тянулась тонкая сеть узоров, пепельно-серых, почти неотличимых от кожи, если бы не закатное солнце в окне, которое на секунду выделило их косым светом.

И вот эти-то узоры сразу приковали всё внимание Родиона, потому что были они по своей основе морновскими. Тот же самый родовой почерк, который он с раннего детства знал на отцовских руках и на груди у деда, тот же узнаваемый огненный рисунок, который и у него самого уже третий год расползался от запястья к локтю. Только у Искры этот рисунок дотягивался до самого лица — как и положено архимагу, в котором огонь прошёл весь путь от ладони до виска без единой остановки.

Но чуть присмотревшись, Родион понял, что узоры эти всё-таки не совсем морновские. Что-то в них было другое. Отдельные линии уходили не туда, куда привык ожидать глаз, ветвились иначе, замыкались в непривычных точках, которых у Морнов никогда не было и быть не могло. Словно кто-то взял родовой огненный почерк, перебрал его по буквам и расставил их в собственном порядке, понятном только ему одному.

И ко всему этому узоры у Искры были совершенно потухшие. Как будто угли, которые догорели лет пятьдесят назад и с тех пор лежат себе тонкой серой дорожкой, помня, что когда-то были настоящим огнём.

— Зачем приехал, Морн?

Родион собрался с мыслями и ответил коротко, так, как ещё задолго до этой поездки решил для себя:

— Спросить, как привести род Морнов в число первых домов Империи. Тех, что сидят по правую руку от Императора и к чьему слову он прислушивается прежде всего.

Искра молча смотрела на него. И за эти несколько секунд Родион, привыкший выдерживать тяжёлые взгляды и дома, и при дворе, впервые в жизни почувствовал, что его сейчас пристально изучают.

— Это не твой вопрос, Морн, — холодно проговорила она, не сводя с него взгляда. — Этот ты сейчас проговорил языком, а в груди у тебя сидит совсем другой. Настоящий. Вот его и задавай, раз уж приехал. А о положении вашего рода при Императоре в своё время уже спрашивал твой отец. И сделал это настолько бездарно, что мне до сих пор зубы сводит от раздражения.

Родион снова открыл было рот, чтобы возразить, и тут же себя одёрнул. Дед ведь предупреждал, что с этой женщиной лучше не спорить.

Он помолчал, собираясь с мыслями. А ведь старуха права… настоящий вопрос сидел в нём с самых похорон деда, но произнести его вслух оказалось тяжелее, чем он думал.

— Смогу ли я при своей жизни пробудить у Морнов Истинный огонь. Я знаю, что кровь у нас подходящая. Знаю, что сил совладать с ним у меня хватит. И поэтому хочу услышать только одно — мне ли это достанется, или кому-то другому после меня.

Искра чуть склонила голову набок, будто что-то про себя решая, и в потухших серых узорах у неё на щеке на короткое мгновение проступил живой оранжевый свет, тут же снова скрывшийся под золой.

Затем она кивнула, неторопливо поднялась из кресла и так же неторопливо подошла к камину, остановившись к нему почти вплотную — настолько близко, что полы её длинного тёмного платья едва не касались раскалённых углей. Потом наклонилась над пламенем, вытянула над огнём обе сухие тёмные руки ладонями вниз и замерла.

Огонь в камине отозвался почти сразу. Ровное ленивое пламя, только что трещавшее как в любом обычном домашнем очаге, вдруг вытянулось вверх высокими тонкими лентами, перестало колыхаться на сквозняке и медленно, слой за слоем, налилось тяжёлым багровым цветом, какого Родион не видел ни в одном огне за все свои двадцать с небольшим лет жизни.

Воздух в комнате у него за спиной сгустился, потяжелел, и у Родиона заметно заломило в груди. Его собственный огонь узнал чужую работу и глухо дрогнул изнутри, как дрожит тихая вода в глубоком каменном колодце, когда высоко над землёй проходит далёкий грозовой раскат.

Искра долго стояла над пламенем, вытянув руки ладонями вниз, и взгляд её был прикован к одной точке где-то в самой глубине огня. Родион за это время успел медленно сосчитать про себя до десяти, потом ещё раз, и ещё, стараясь вести себя как можно тише, — сдерживая дыхание, замерев в кресле, отсчитывая удары собственного сердца, которые сейчас казались ему непозволительно громкими.

А потом Искра наконец шевельнулась. Шевельнулись её тонкие сухие губы, и с них слетело несколько коротких слов на каком-то древнем, незнакомом Родиону языке. Слова эти были тихими, почти беззвучными, но огонь в камине немедленно вздрогнул и потянулся к ней, как тянется к хозяину домашнее животное.

Искра опустила правую руку ниже, прямо в самое пламя, и медленно сжала ладонь в кулак. А когда она разжала пальцы, на её сухой тёмной ладони лежал живой сгусток огня, плотный и густой, как кусок раскалённого металла, только без жара.

Искра поднесла этот сгусток к губам и, запрокинув голову, проглотила его, как глотают ложку горячего супа. По её тощему горлу вниз прокатилась отчётливая волна света, от подбородка до самой груди, и потухшие серые узоры у неё на щеке наконец ожили по-настоящему.

В глазах у Искры тоже заплескалось пламя. Живое и густое, горящее в её зрачках собственным огнём, который не имел к камину ни малейшего отношения.

— Не твоей рукой Истинный огонь вернётся в род Морнов. Дело тут не в силе и не в воле, этого у тебя хватает с избытком. Огонь такой силы приходит в Морна один раз и приходит рано, пока тот ещё мальчишка и пока родовое пламя в нём только-только поднимается. У тебя этот срок уже прошёл. А у одного из сыновей, которых тебе ещё предстоит зачать и вырастить, этот срок настанет.

Родион сидел молча, стараясь не упустить ни единого её слова. Искра надолго замолчала, и в тишине было слышно, как трещат угли в камине.

— Родится у тебя сын. Вижу мальчика… Огонь в нём поднимется рано. Рано для ребёнка, рано для тела, рано для всего, что в Морнах происходит по нашему давнему порядку.

Огонь в камине дрогнул.

— И запрут его. Не дадут гореть. Закроют так плотно, что ни один огневик рядом ничего не почует. И сам он, когда вырастет, тоже не будет знать, что в нём это спит.

На слове «запрут» горящие узоры у неё на щеке коротко толкнулись изнутри. Оранжевый свет налился глубже, плотнее, будто под линиями раздули скрытый поддув, и на долю мгновения в комнате стало ощутимо светлее. Родион моргнул, и всё стало по-прежнему. Узоры горели ровно и спокойно, как горели до этого, а закатное солнце на щеке лежало таким же косым пятном, будто ничего и не было.

— Кто запрёт и зачем — огонь мне не показывает. Дым идёт. Руки вижу, лица нет.

Искра нахмурилась, будто вглядывалась в нечто, что ускользало. Потом подняла голову и посмотрела на Родиона прямо.

— С этого дня у твоего рода останется два пути, Морн. Третьего огонь мне не показал. Если запертый огонь в мальчике пробьётся наружу к положенному ему часу — Морны встанут выше всех Великих Домов Империи. Твой род станет первым по силе и по имени, и об этом будут помнить ещё тысячу лет после тебя.

Она сделала короткую паузу, и за эту паузу Родион успел отчётливо услышать, как в груди у него тяжело, глухо толкнулся собственный родовой огонь, будто услышал про себя и подался навстречу.

— А если час пройдёт, а огонь в нём так и не очнётся — тот же мальчик вас и сожжёт. До последнего камня в родовом поместье, до последней строчки в родовых книгах. И имени вашего в Империи больше никто не вспомнит.

Родион слушал и чувствовал, как слова её оседают в нём тяжёлым свинцом. Он не задал ни одного вопроса, и не из почтения, почтение не сдерживает молодого самоуверенного огневика. Просто каждый возможный вопрос рассыпался у него в голове, не успев оформиться во что-то членораздельное.

Искра договорила, и в комнате сразу стало тише. Пламя в камине, всё это время горевшее высоко и ровно, медленно осело вниз и потянулось к хозяйке башни последним густым багровым языком. Он поднялся от углей, вытянулся вверх и беззвучно вошёл ей в приоткрытые губы. По горлу, от подбородка к груди, прокатилась обратная волна света, уходящая в тело.

Узоры на щеке начали гаснуть одновременно с ней. Оранжевый свет в них осел, подёрнулся пеплом и затих, вернув линиям прежний тусклый вид. Лицо Искры обмякло, плечи опустились, и вся она разом сделалась меньше, будто огонь, возвращаясь в камин, забрал с собой половину её роста.

Только теперь Родион понял, что всё это время сидел, не шевелясь, и что у него мелко подрагивают пальцы на подлокотнике кресла. Пришлось сжать их в кулак и медленно выдохнуть через нос, чтобы хозяйка башни не заметила его слабости.

Искра налила себе чего-то тёмного в глиняный кубок из такого же тёмного кувшина.

— Тяжелее всего будет не это, — сказала она, глядя в кубок, и голос её теперь звучал устало, как у простой старухи, засидевшейся у камина. — Тяжелее всего будет то, что ты не узнаешь, который путь. Узнаешь только тогда, когда менять уже будет поздно. Так что готовься жить в неизвестности долгие годы. Готовься ошибаться и не знать об этом, пока не станет слишком поздно.

Она поднесла кубок к губам, отпила и долго смотрела в темноту жидкости.

— И горький путь у мальчика будет, Родион. Горче, чем ты себе представляешь. Своя кровь прольёт его кровь, и своя же кровь его кровью и окупится. Тёплая рука обернётся холодной. Холодная — тёплой. Отдадут его туда, откуда не возвращаются, и оттуда он вернётся целым, когда возвращаться будет некому. Дом оставят одному, а войдёт в него другой. И войдёт не хозяином, а последним, кто успеет закрыть за собой дверь.

У Родиона внутри что-то сорвалось с резьбы, и он впервые за весь разговор открыл рот без разрешения.

— Я… ничего не понял, — сказал он, и сам услышал, как предательски прыгает собственный голос на втором слове.

Искра поднесла кубок к губам, сделала маленький глоток и поставила его обратно на стол, не глядя на гостя. Ответила спокойно, почти буднично, будто Родион спросил её, который сейчас час:

— Поймёшь, Морн. В своё время поймёшь. Всё поймёшь до последнего слова, как я тебе его сегодня сказала. Только за это понимание рассчитываться будешь всем, что у тебя есть. И ещё останешься должен.

Она подняла голову и посмотрела на него.

— А теперь иди. Коня накормить ничем не могу, сена у меня нет. Не обессудь.

Родион молча поднялся из кресла. Поклонился в пояс, как учил отец. Затем повернулся к двери и пошёл к выходу.

Он уже стоял на пороге, когда она заговорила снова, ему в спину. Голоса не повысила, но Родион услышал каждое её слово так отчётливо, словно она стояла в двух шагах и говорила ему прямо в ухо.

— И последнее, Морн. Запомни хорошо, а лучше впечатай в себя так глубоко, чтобы через двадцать лет помнилось так же ясно, как сейчас. Когда придёт срок, ты сам всё поймёшь. Поймёшь, что по-другому нельзя. Что ставки слишком высоки, что выхода не осталось, и что твоя рука — единственная, которая ещё может всё исправить. В этот час не жалей его, Морн. Не дрогни, не отступись, не оглянись. Подними руку один раз, один раз опусти, и покончи с этим. Потому что если ты в этот час дрогнешь, если пожалеешь собственную кровь и оставишь его жить — будет такое, по сравнению с чем и гибель рода покажется тебе лёгкой долей. Запомни это, Родион. Крепко запомни.

Родион стоял в дверях, не оборачиваясь, а внутри у него всё медленно затвердевало холодное, брезгливое отторжение. Поднять однажды руку на собственного, ещё не рождённого сына, на свою же кровь, которой он в глаза не видел и о которой до этого часа даже не думал.

Он попробовал примерить это к себе, как примеряют задуманный удар перед боем, и не сумел. Где-то внутри у него глухо стояло простое и твёрдое «нет», которое с места было не сдвинуть.

И тогда всё остальное, сказанное Искрой в этой комнате, село у него в голове под совсем другим углом. Если вся её страшная сила, все её тёмные пророчества про великие пути и гибнущие рода в итоге сводились к одному, к уговариванию будущего отца однажды зарезать собственного сына, то и вся цена этим пророчествам была ничтожной.

Родион никогда не верил в предсказания. Человек сам лепит себе жизнь своими руками, своей головой и своим упрямством, и всё, что в этой жизни с ним случается, случается по его же вине или по его же заслуге. А слушать, как тёмная старуха расписывает его будущее на полвека вперёд и под конец указывает, когда и кого из собственной крови в этом будущем прикончить, было делом для слабых. А он, Родион Морн, слабым никогда не был.

Родион мягко усмехнулся про себя и, не оборачиваясь, тихо прикрыл за собой тяжёлую дубовую дверь.

Спустился по трём ступеням, отвязал коня и провёл ладонью по его тёплой шее. Жеребец потянулся к нему мордой, фыркнул в плечо, и от этого простого, живого движения в груди у Родиона стало легче, будто ветер с перевала наконец-то вымел из головы последние клочья того сгущённого воздуха, который висел в комнате Искры во время пророчества.

Он поднялся в седло, тронул поводья и не спеша поехал вниз по заснеженной тропе.

Морозный воздух обжигал щёки, снег под копытами коня поскрипывал, а где-то впереди, за сугробами и серыми камнями, лежала вся его дальнейшая жизнь. Долгая, просчитанная наперёд, выстроенная по тому плану, который Родион сам себе построил ещё до поездки в эту забытую богами башню.

Жена, сыновья, род и восхождение Морнов. И всё это он сделает сам, своими руками, своей головой и своей волей, без оглядки на дряхлую провидицу, которой уже двадцать лет как нечем себя занять, кроме как пугать гостей.

Родион ещё раз мягко усмехнулся собственным мыслям, и в этот раз усмешка у него получилась твёрже и увереннее.

Потому что судьба человека, как он давно и крепко усвоил для себя, лежит в одних-единственных руках на всём белом свете. В его собственных. И никакие огненные провидицы, никакие древние пророчества, никакие тёмные голоса из глубины камина ни разу в жизни и ни на один шаг его с этого пути не собьют. Ни сегодня, ни через двадцать лет, ни через сто.

А будущее своего ещё не рождённого сына Родион Морн выстроит сам. Так же, как всё остальное, что когда-либо имело для него значение в этом мире…

…………….

Дорогие читатели, две главы незаметно переросли в три, поэтому спешно работаю над материалом. Или к 12, или уже утром выпущу еще главу. А затем еще две. Материала теперь будет очень много:)