Несколько секунд я тупо стоял, опираясь ладонями на парапет, и смотрел туда, где только что белёсая плёнка с лёгким шуршанием схлопнулась в никуда. На черепицу села ворона, покосилась на меня жёлтым глазом, каркнула один раз, будто подвела итог разговору, и улетела.

Я медленно выпрямился и провёл ладонью по лицу.

Ни дня без приключений. Ни одного, мать его, дня. Ночью еле отбился от зверолюдов, которые попёрли таким стадом, какого в Сечи не помнили уже давно. Утром пробудил родовой дар, который прошлому хозяину тела по какой-то непонятной причине запечатали в двенадцать лет. А теперь вот выясняется, что Бестужев и Громобой родные братья, и братья эти, судя по всему, друг друга не особо жалуют.

И самое паршивое, что мотивации этой парочки я искренне не понимаю.

Ну ладно, с Громобоем ещё как-то ясно. При его положении при дворе и близости к Императору он наверняка просто обрабатывает одного из наследников Великого Дома, чтобы в будущем использовать его, то есть меня, для каких-то своих целей. Тут картина более-менее складывается.

А вот с директором уже сложнее. Тут вариантов несколько.

Первый. Он просто обижен на младшего брата. Насколько я помню, при поступлении в Длань Императора человек отказывается и от рода, и от родственников. Как именно это произошло у Бестужевых, я не знаю. Может, Громобоя честно отдали, а может, он сам ушёл, никого не спросив. Тогда мотивация директора понятна: мол бросил семью, бросил род, и теперь пусть идёт на все четыре стороны.

Второй. У Бестужева может быть своя игра, в которой мне отведено определённое место. И сейчас он просто бросил зерно сомнения, которое в будущем должно прорасти.

И третий. Банальная зависть. Громобой фактически второй человек в Империи, один из сильнейших магов, глава Длани и, по слухам, главный советник Императора. А Бестужев… директор Академии Серых Холмов на краю государства. У старшего брата в жизни явно что-то пошло не так.

Хотя выводы делать рано. Сначала надо собрать побольше информации об этой семейке. Хотя подозреваю, дело будет непростое, учитывая, кто такие Бестужевы.

По крайней мере, теперь понятно, почему директора не было на вчерашнем приёме. Видимо, узнал, что младший брат в Сечи, и решил не пересекаться. Какие-то бразильские страсти, ей-богу.

И кому теперь верить? Громобою? Нет. Бестужеву? Тоже нет, подозрительный он какой-то.

Остается только доверять собственной чуйке и шокировать всех непредсказуемостью собственной импровизации!

Я хмыкнул и облокотился на парапет обеими руками. Внизу шла обычная жизнь: тётка тащила к рынку корзину с какой-то зеленью, мужик вёл осла, который явно не одобрял маршрута и упирался всеми четырьмя копытами. Жизнь шла своим чередом, и до моих проблем ей было ровно никакого дела.

Ладно, хватит рефлексировать, пора заниматься делами.

План на сегодня был простой. Сначала спуститься вниз и попросить у Нади какое-нибудь зелье от головы. А то трещит, зараза, и никак не хочет успокоиться. Затем надо поговорить с Данилой и составить программу тренировок. Потом забрать Игната с его расчётами и двинуть к Жилину.

И где-нибудь между всем этим надо выкроить хотя бы полчаса, сесть в тишине и спокойно раскидать, кто против кого воюет, у кого какие интересы и где во всей этой схеме оказался я. Без такой раскладки дёргаться дальше бессмысленно, только глупостей лишних наделаю.

Я ещё раз глянул на крышу, где только что разговаривал с человеком, которому положено сидеть в Академии, а не таскаться через порталы по чужим домам, и полез вниз.

Голова гудела, в висках тупо пульсировало, и каждая перекладина отдавалась в черепе отдельным «бумом». На середине пути до меня дотянулся запах сушёных трав и Надиного сбора, и напряжение слегка отпустило. Даже не заметил, как эти ароматы начали ассоциироваться у меня с домом.

А ещё на середине пути я увидел Надю.

И вид сверху открывался такой, что в висках сразу перестало пульсировать.

Марекова рубашка сидела на Наде как обычно, то есть никак. Один рукав сполз с плеча, ворот разъехался, и оттуда, с моей высоты, открывалась картина настолько домашняя и одновременно настолько неприличная, что мне пришлось на пару перекладин притормозить и перевести дух. Каждый раз, когда Надя наклонялась за корешком, ткань съезжала ниже, и грудь, тяжёлая, белая, с потемневшими ободками сосков, проступавшими сквозь тонкое полотно, опасно покачивалась в такт её движениям.

Сейчас Надя шинковала какой-то корешок с таким сосредоточенным видом, будто эта зараза ей лично чем-то задолжала, и поправлять рубашку явно не торопилась. Хотя тут как раз всё было понятно. Сейчас она в режиме сумасшедшего алхимика, а в этом режиме внешний мир в принципе для неё перестаёт существовать. Хоть голым перед ней пляши, не заметит, пока зелье не доделает.

Она не исправимо.

Голова у меня прояснилась окончательно. Вместо тупой пульсации в висках по телу разошлось совсем другое тепло, гораздо более конкретное и менее уместное, и я сделал внизу осторожный шаг, изо всех сил стараясь не выдать, что только что бесплатно посмотрел утреннее представление.

Себастьян, дрыхнущий на прилавке аккуратно подобранным клубком, шевельнул одним ухом, отметив моё прибытие, и не соизволил даже открыть глаз.

Я наконец сошёл с лестницы, прокашлялся и сделал максимально невинное лицо.

— Надь?

Никакой реакции. Корешок продолжал лишаться жизни под её ножом.

— Надь.

— М?

— У тебя есть что-нибудь от головы?

Надя наконец оторвалась от своего корешка и подняла голову. Заметила вырез, спокойно поправила рубашку на плече и вернула её на положенное место, ни капли при этом не смутившись.

И вот тут я понял, что с ней что-то не так.

Обычно после таких засветов Надя дико смущалась, волновалась, а пару раз даже извинялась, как будто действительно передо мной в чём-то провинилась. Но сейчас всё было иначе. Она поправила рубашку как будто на автомате, между делом, и снова ушла куда-то в свои мысли. И эти мысли были явно не о работе — слишком уж беспокойный был у неё взгляд.

— Сейчас намешаю. Подожди немного…

Она отложила нож, вытерла руки о фартук и пошла к своим банкам в угол. Себастьян на прилавке открыл и второй глаз, лениво проводил Надю взглядом, после чего перевёл его на меня и неожиданно подал голос по ментальной связи.

«Господин Морн, не уверен, что это моё дело, но мне кажется, что с этой юной леди что-то не так…»

Я посмотрел на него с подозрением и мысленно ответил.

«Юной леди? Себастьян, тебе вообще сколько лет?»

«Много, господин Морн. Слишком много.»

После чего золотоглазый засранец прикрыл оба глаза, аккуратно подтянул хвост поближе к носу и сделал вид, что снова дрыхнет. Хотя по связи я отчётливо чувствовал, что он внимательно следит за развитием событий.

— Надь, — сказал я ей в спину. — У тебя что-то случилось?

Она замерла на секунду у полки с банками, но не повернулась.

— Ничего не случилось. Сейчас всё будет готово.

— Надь…

— Сказала же, ничего. Сядь, пожалуйста, и не отвлекай. А то сейчас такого тебе намешаю, что потом хвост вырастет.

— Если это поможет мне от головой боли, то я не против.

Из её угла донёсся короткий смешок, который Надя сразу же придушила в себе обратно и снова надела на лицо невозмутимое выражение. Уже что-то.

Она сняла с полки две банки, поставила их перед собой, открыла и принялась отмерять порошок маленькой деревянной ложечкой. Руки двигались привычно, на автомате, а вот лицо она старательно держала чуть наклонённым к столу, чтобы я со своего места ничего на нём не разобрал.

Я не торопил. Сидел, смотрел, как Надя отмеряет порошок, как стряхивает лишнее обратно в банку, как пальцем сметает с края стола просыпанные крупинки. И только когда она закончила со всем этим, отложила ложку, опёрлась обеими ладонями о стол и подняла на меня глаза, я понял, что сейчас мне расскажут о причине беспокойства.

— Не уезжай, Артём.

Вот это было неожиданно.

— Не уезжай в этот чёртов Вьюжный. Останься. Прошу тебя…

— Надь, я…

— Да знаю я! Знаю, что ты должен. Знаю, что у тебя дела, договорённости, и что уже взрослый парень, и что не моего это ума дело. Я всё это знаю.

Она сглотнула и опустила взгляд на свои руки.

— Просто у меня плохое предчувствие. — Надя замялась, явно вспомнив что-то болезненное. — Очень плохое. Я уже чувствовала что-то подобное прямо перед тем, как… от Данечки пришло его последнее письмо…

Она оборвала фразу и замолчала. Подбородок у неё чуть дёрнулся, и она быстро отвела взгляд в сторону, чтобы я не успел разглядеть стекающую по щеке слезу.

— Надь.

Я встал с табурета, обошёл прилавок и подошёл к ней. Она не повернулась, продолжая смотреть в стол перед собой, на свои руки, на банки с порошком, на что угодно, лишь бы не на меня. И я просто положил ладонь ей на плечо. Аккуратно, без нажима, как кладут руку на плечо человеку, которому сейчас и так тяжело держаться.

Надя тихо выдохнула. Плечо под моей ладонью вздрогнуло, потом ещё раз. А потом она просто шагнула ко мне и уткнулась лбом мне в ключицу.

Если честно, я немного растерялся, потому что мы с Надей никогда не были, как бы это правильно сказать, физически близки.

За последние четыре месяца между нами сложились спокойные, уважительные, по-настоящему дружеские и при этом сугубо рабочие отношения. Она варила зелья, я занимался закупками. Иногда мы спорили, иногда ругались по мелочам, дружно подшучивали над Сизым и вместе ужинали по вечерам. Я, конечно, замечал, что в её отношении ко мне порой проскальзывает что-то материнское, но никогда не думал, что она настолько обо мне беспокоится.

Был, конечно, подобный момент перед боем на арене, но я тогда подумал, что Надя просто немного переволновалась.

Я обнял её крепче и не стал ничего говорить, так как она и без моих слов прекрасно всё понимала.

Понимала, что у меня своя дорога, которая рано или поздно нас всё равно разведёт. Что она останется тут, с Мареком, а я уеду в столицу, уйду на войну или вообще отправлюсь покорять мир. Видимо, такова участь всех матерей, и я не уверен, что с этим когда-нибудь можно по-настоящему смириться.

Надя ещё несколько секунд постояла, прижавшись лбом к моей ключице, потом тихо выдохнула и отстранилась. Сделала маленький шаг назад, опустила голову и быстро провела тыльной стороной ладони под глазами, будто сама на себя разозлившись за эту слабость. Шмыгнула носом, поправила сползшую с плеча рубашку и наконец подняла на меня глаза.

— Ладно. — Тряхнула головой и снова взялась за ложку. — Это я так, перенервничала немного. Сначала эти нелюди ночью на город нападают, теперь ещё и поездка эта твоя странная. Ума не приложу, что им там может пригодиться семнадцатилетний мальчик. — Она закинула порошок в кружку и выдохнула. — Прости, Артём. Я знаю, что ты достаточно сильный, чтобы справиться с любыми проблемами. Просто для меня это очень сложно… понимаешь?

— Понимаю, — кивнул я.

Закинутый в кружку порошок Надя залила кипятком из чайника, а потом сняла с полки маленький пучок сушёных листьев, перетёрла пару из них между ладонями и бросила сверху. По комнате пошёл свежий, прохладный запах, что-то среднее между мятой и хвоей. Воду в кружке повело лёгкой зеленоватой дымкой.

И только тут я заметил, как у неё чуть подрагивают пальцы. Не от слабости. От того, что только что отпустило.

Кот на прилавке зевнул, демонстративно показав мне розовое нёбо и весь ассортимент клыков, и отвернулся к стене с таким видом, мол, ничего я тут такого не видел и сцен этих ваших нежных не наблюдал.

Смотри-ка, какая деликатная кошатина.

Надя поставила кружку передо мной, потом ушла куда-то под прилавок и через секунду вернулась с маленьким коричневым бруском, завёрнутым в вощёную бумагу. Развернула, отломила от него небольшой кусочек размером с ноготь и положила на блюдце рядом с кружкой.

— Сначала отвар. Залпом, не нюхай, не дегустируй и не растягивай. Потом вот это, — она подвинула блюдце ко мне, — съешь не торопясь. Это моя разработка, для восстановления перенапряжённых магических каналов. После ночного боя и пробуждения дара они наверняка дико разражены. Тебе бы, конечно, пару дней постельного режима, но ты ведь всё равно не станешь ложиться?

— Не стану, — согласился я.

— Вот поэтому и ешь.

Я взял с блюдца кусочек, повертел его в пальцах и хмыкнул.

— И часто ты этим пользуешься?

— В продажу пока не выпускала, если ты об этом. Но сама периодически ем. Особенно когда варю что-нибудь сложное и выгораю, всегда такой кусочек съедаю и через полчаса прихожу в себя. Тебе сейчас тоже пойдёт, только не торопись. По чуть-чуть.

Я снова хмыкнул. Утро, лавка алхимика, на прилавке дрыхнет кот, а мне подают чай с шоколадкой собственного производства. Красота!

Я взял кружку, выдохнул, не принюхиваясь, опрокинул её в себя одним глотком и тут же сел на ближайший стул.

Первые две секунды было просто горячо. А потом по тому же горлу, которое только что обожгло кипятком, вдруг покатилась волна холода. Сначала медленно, потом быстрее, а уже в груди эта волна растеклась вширь, как будто внутри открыли форточку и впустили свежий воздух. Прохлада поднялась в плечи, в шею, дошла до основания черепа, и тяжёлый гул, висевший у меня в голове с самого пробуждения, наконец стих.

Минуту я сидел молча и просто слушал, как из меня уходит общая измотанность. Не до конца, конечно, но достаточно, чтобы снова чувствовать себя человеком, а не плохо собранной куклой, у которой отдельно болтается голова, отдельно шея, и отдельно остальные части тела.

— Надь.

— Что?

— Ты прелесть.

— Я знаю. Кружку поставь, сейчас заберу.

Я поставил кружку и взялся за брусочек на блюдце. Откусил небольшой кусочек, как Надя и просила, медленно. На вкус оказалось что-то ореховое, с лёгкой горчинкой и едва уловимой сладостью. А ничего так. Даже вкусно.

Первые секунды ничего не происходило. Я успел разжевать, проглотить и подумать, что эффекта, почему-то, совершенно не чувствую.

И именно в эту секунду меня накрыло.

По телу мягко прошла тёплая волна, начавшаяся откуда-то из живота и плавно разошедшаяся к ногам, к рукам, к кончикам пальцев. И каналы, которые ныли, как перетянутая верёвка, вдруг расслабились. Словно их кто-то аккуратно размял изнутри тёплой ладонью, по чуть-чуть, по чуть-чуть, пока не отпустило окончательно. В груди сделалось тихо и спокойно, дышать стало проще, и даже усталость в плечах слегка отступила.

В шее коротко хрустнуло, когда я её повёл, но уже без отдачи в висок. Просто отлично…

Вот теперь можно работать. Сейчас доем шоколадку, схожу к Даниле, по дороге обдумаю, что делать с Бестужевым и его братцем, потом…

Над дверью звякнул колокольчик.

В лавку влетел молодой парень лет шестнадцати на вид, взмыленный так, будто бежал не просто через половину Сечи, а ещё и от кого-то нехорошего по дороге отрывался. Шапка набок, прядь мокрых волос прилипла ко лбу, щёки горят, грудь ходит ходуном, и пар от него валит так, будто его с мороза кипятком окатили.

Дверь за ним хлопнула чуть громче, чем положено, и парень, поняв это, машинально вздрогнул и оглянулся, как будто ждал, что ему сейчас прилетит за это подзатыльник.

Я его узнал. Один из мальчишек-посыльных Розы, который постоянно приносил мне от неё записки.

Он шагнул к прилавку, открыл рот, чтобы что-то сказать, но сначала покосился на Надю, потом на Себастьяна, потом снова на меня и замялся. Видно было, что мальчишку учили при посторонних рта не раскрывать.

— Господин Морн, — наконец выдавил он, переминаясь с ноги на ногу. — Тут это… для вас послание есть. Только… — он снова метнул взгляд в Надину сторону.

— Она своя, — сказал я спокойно. — Можешь говорить.

Парень кивнул, слегка успокоившись, и быстро заговорил:

— Мадам просит вас как можно скорее прибыть к ней на источники.

— Зачем? Что-то случилось?

Он пожал плечами, и в этом жесте было видно, что его лично в подробности не посвящали.

— Да вроде нет, всё тихо. По крайней мере, я ничего такого не слышал. Но… вот.

Он достал из-за пазухи сложенный вчетверо листок и протянул мне.

Я развернул. Почерк Розы я узнал бы из тысячи: острый, наклонный, с характерной петлёй на верхних буквах. Только сейчас этот почерк был нервнее обычного. Буквы прыгали, нажим неровный, в одном месте чернила слегка размазаны, как будто записку писали впопыхах и подсушить толком не успели.

«Артём, срочно приезжай ко мне. Кажется, у твоего младшего брата начал пробуждаться дар. Он весь в огне!»

Я медленно поднял глаза от записки.

— Твою мать.

Парень, всё это время старательно делавший вид, что разглядывает перечень товаров в нашей лавке, снова уставился на меня, ожидая дальнейших указаний.

— Передай мадам, что я скоро буду.

Он быстро кивнул, развернулся и в три шага был у двери. Колокольчик коротко звякнул, и парень исчез на улице, словно его тут и не было.

— Артём? — Надя смотрела на меня с тем самым беспокойством, которое только-только улеглось и теперь снова поднимало голову. — Что-то случилось?

Я ещё раз глянул на записку у себя в ладони, потом сложил её обратно и сунул в карман.

— Да так, Надь. Но похоже, один засранец сегодня станет очень опасным засранцем…