Двадцать четвертый день испытательного срока
Сегодняшняя большая доза успокоительного любезно предоставлена «Джеком Дэниелсом». Элай, как настоящий засранец, еще два дня назад спрятал «Маккалан» в надежде, что я не опущусь до низкопробной выпивки. Обычно я не искал утешения в алкоголе, но мне нужно, чтобы он удержал меня от радикальных решений, например, бросить свои обязанности и переехать к Брайар в Лос-Анджелес.
Туман, окутывавший разум, развеялся настолько, что я расслышал стук ботинок по ковру моего кабинета. Перед глазами показались оксфорды с прошитыми мысками среди разбросанных вокруг меня бутылок из-под виски.
– Боже, Оливер.
Я удивленно посмотрел на их обладателя, лежа на полу и все так же прижимаясь щекой к ковру.
– Папа?
Должно быть, это галлюцинация. Он уже пятнадцать лет не заходил в это здание.
– К несчастью. – Он поморщился и помахал рукой перед носом. Винтажные гильошированные часы Patek подмигнули мне с его запястья. – Честно говоря, Оливер, мне стыдно признать, что я причастен… – Он подтолкнул мою лодыжку носком ботинка. – К этому.
– Зачем ты приехал?
И зачем надел костюм?
За последние пятнадцать лет он облачался разве что в тот костюм, в котором его мать родила. Да и то только потому, что приходилось принимать душ.
Он закинул мою руку себе на плечо, поднял с пола и усадил в кожаное кресло возле стола.
– Меня прислал Себастиан.
Не может этого быть. Он все еще злился на меня из-за случившегося у пластического хирурга. Последние три встречи для просмотра «Дней нашей жизни» я провел в тишине, с бутылкой виски в руках, пока Себ без меня смотрел, разинув рот, как в Марлену вселяется дьявол. По какому-то негласному соглашению, мы не желали замечать друг друга, разве что Себастиан изображал рвотные позывы всякий раз, когда я проходил мимо.
Теперь я точно знал, что отец мне померещился.
Я откинулся на кожаную спинку, отчетливо осознавая, что мой офис, обычно чистый и прибранный, напоминал поле боя. На столе из красного дерева разбросаны бумаги, некоторые попадали на пол. Полуопущенные жалюзи окутывали кабинет тенями через рейки, от которых кружилась голова.
Это нормально? Я пытался вспомнить, до какого состояния доходили Ромео и Зак, когда расставались со своими женами. Ромео продержался три дня. Зак – тридцать. Ни одному из них не удалось сделать это в трезвом состоянии.
Папа начал собирать пустые бутылки в мусорный пакет.
– Ты что, игнорируешь меня?
– А ты правда здесь?
– В смысле?
– Куда делся Элай?
– Пошел сажать дерево, чтобы ты мог его обнять. Его слова, не мои. Ты позволяешь ему так с тобой разговаривать?
Я был не в том состоянии, чтобы возражать. Мне не хватит сил, чтобы с ним справиться. Как и дикому кабану, раз уж на то пошло.
– Это ты его нанял, – заметил я.
– Чтобы он привел тебя в форму. И посмотри, что из этого вышло. – Папа завязал мусорный пакет двойным узлом, достал еще один и стал собирать бутылки, расставленные у окон. – Я бы не приехал, если бы Себастиан меня не прислал. Он никогда ни о чем не просит, поэтому я понял, что дело серьезное.
Я расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и ослабил галстук, размышляя, сгодится ли он в качестве удавки.
– Почему мне не мог померещиться кто-то более симпатичный?
– Дело в Брайар, да? Если скучаешь, поезжай за ней. Я возьму все на себя.
Как только ее имя сорвалось с его губ, подобно удару кинжала, все померкло. Клацанье клавиатур за стенкой. Тихие разговоры моих сотрудников. Папино ворчание, которое он в недоумении издавал всякий раз, когда находил новую кучу бутылок. Все исчезло.
Я даже не расслышал ни одно его слово после ее имени.
Пальцы чесались от желания перевернуть фотографию, лежавшую на моем столе лицевой стороной вниз. Элай уронил ее несколько недель назад, а я даже не удосужился поставить на место из страха, что при виде широкой улыбки Брайар сяду в самолет и ворвусь на ее съемочную площадку. К несчастью, мне нужно доказать ей, что я могу поддерживать отношения на расстоянии. А что еще печальнее – похоже, что я не мог.
– Поезжай домой, Оливер. Отдохни. Возьми себя в руки. – Папа погладил меня по спине размашистыми круговыми движениями, прикоснувшись ко мне в знак утешения впервые почти за шестнадцать лет. – Протрезвей.
Я вытер рот тыльной стороной ладони, пытаясь сосредоточиться.
– Кто бы говорил.
– Ты прав, прости. – Он опустился передо мной на колени и поймал мой взгляд из-под растрепанных волос. – Прости, что меня не было рядом с тех пор, как с твоим братом произошел несчастный случай. Прости, что тебе пришлось взять на себя столько ответственности. Я сожалею, что мы с твоей матерью ни разу не спросили, все ли с тобой хорошо.
– С чего это ты вдруг? – Я покачал головой, не в состоянии формулировать простейшие связные мысли. Казалось, это важный момент. Колоссальный. Но мой мозг – и тело – не слушались.
Комната закружилась, цвета и формы сливались в ошеломляющем калейдоскопе. Я знал, что через час забуду об этом разговоре. Или того хуже – окажется, что мне все привиделось. Но, должно быть, галлюцинация возникла неспроста. Может, в глубине души мне нужно было это услышать.
– Твой брат вразумил меня прошлым вечером.
– Себастиан вразумил?
– Он позвонил мне по FaceTime. Заставил посмотреть ему прямо в глаза и сказал, что я подвел вас обоих. Что это был мой долг как отца помочь вам двоим освоиться в нашем новом мире, а я не смог. – Мерещащийся отец провел рукой по седеющим волосам. – Позволь передать тебе совет твоего брата, сынок. Порой то, что не случилось, терзает сильнее, чем то, что произошло. Не живи с сожалениями, Оливер.
Тошнотворная боль возникла в том месте, которое, как я считал, уже зажило.
Я простонал, уткнувшись в стол.
– Эта галлюцинация очень похожа на дружеское вмешательство.
Папа взял мои руки, сжал в кулаки и посмеялся, поднеся их к губам.
– Олли?
– Что, пап?
– Знаю, мы совсем не умеем это показывать, но мы с мамой любим тебя.
Кабинет погрузился в гнетущую тишину. Я вспомнил, когда слышал эти слова в последний раз. Двадцать пять дней назад. От Брайар. Единственной женщины, которая способна сделать то, что не сумел ни один конкурент в бизнесе.
Сломить меня.