Следующие восемь недель прошли в тумане оргазмов, прогулок у озера, киновечеров и свиданий в вегетарианских ресторанах (эй, не все всегда идеально). Это неважно. Мы погрузились в блаженство.
Мы с Брайар не говорили о будущем. По негласному соглашению отнесли эту тему к категории опасных. Шаткой перспективе, о которой никто из нас не хотел думать. Она не откажется (да и не должна) от своей карьеры в Голливуде ради меня, а я не могу и не стану оставлять Себа одного.
– Ты идиот, – заявил Элай перед встречей с двумя членами правления. Будучи хваленым ассистентом, он явно имел язык без костей. – Да тебя загнобят, как только отведешь их к пруду и станет ясно, что ты осушил его потому, что туда упала эта девица.
– Эта девица – моя невеста.
– Объявление в «Нью-Йорк Таймс» было настоящим? Я подумал, над тобой кто-то прикалывается.
– Прикольнулся тут только мой отец, когда нанял тебя. – Я похлопал его по щеке на пути к выходу.
Солнце согревало шею, пока я шел к Джону и Эдварду. Я присвистнул и кивнул им, когда подошел. Они загорели за два месяца в Дубае. Вернее, Эдвард загорел. Джон просто покраснел.
Джон хлопнул меня по плечу.
– Хорошо выглядишь.
– Правда? – Я вскинул бровь, шагая по тропе к пруду, который и правда осушили. Из зияющей дыры торчали горы мерзкой грязи и пучки сорняков.
– Правда. – Эдвард подошел ко мне с другой стороны. – Не таким уставшим.
– Хм-м. – Я кивнул, осознав, что, несмотря на наши с Брайар ночные шалости, за минувшие недели спал больше, чем за последние пятнадцать лет.
Когда тебе в последний раз снился кошмар?
Мы втроем шли вдоль неровной ямы размером с кратер, а я пытался откреститься от лыжного парка, запланированного посреди Дубая, пока Брайар не оторвала мне яйца за то, что разрушаю планету. Джон с Эдвардом начали говорить наперебой, рассуждая об акционерах и траектории рынка. Но я знал: больше всего им претило то, что они отдали два месяца жизни проекту, который я хотел свернуть.
Джон, которому уже лет двести, с каждым шагом вонзал свою трость в землю.
– Мы видим, куда дует ветер, и в Дубае проявляют большой интерес к подобным площадкам.
– Да мне все равно, – признался я, глядя на фигуру в гольф-каре. – Когда миру настанет конец, тебя уже не будет. Тебе не жаль его портить.
– Тебя тоже не будет, сынок, – посмеялся Эдвард, спец по прямым инвестициям чуть за шестьдесят. – Ты не так уж молод.
– Ты прав. – Я сник, поняв, что у женщины неподалеку были светлые, а не рыжеватые волосы. Впрочем, я и так знал, что Брайар сейчас на свидании за выпечкой с Даллас. – Но будут мои дети.
С каких пор тебя волнуют твои дети, которых еще даже нет?
С тех, когда мысль о них стала реальной.
Боже, я влип по-крупному. Нужно срочно взять себя в руки.
– Что ж, при всем уважении, если ты не испоганишь планету, это сделает кто-то другой. Все сводится к деньгам, – фыркнул Эдвард. – Не строй из себя монашку в борделе.
Мы пошли в сторону парковки. Я знал, что не стану взывать к их совести, ведь у них ее не было, поэтому решил закончить разговор.
– Да, я не могу контролировать действия других людей. – Я остановился возле их машин. – Но могу контролировать свои и выбираю не опускаться до уровня жадного нефтяного воротилы. Так что нет, не будет никакого лыжного курорта в стране, где обычно стоит жара под сорок градусов. Конец разговора.
– Ты обсудил это со своим отцом? – Джон сжал в кулаке брелок сигнализации. – Он бы в свое время не отказался от хорошей сделки из-за такого недоразумения, как чувства.
– Я принимаю административное решение, – протянул я. Папа не знал об этом. Но узнает. Скоро. Я не мог скрывать это от него. – А мой отец отошел от дел, так что это неважно.
Эд покачал головой, будто я безнадежен.
– Что с тобой случилось?
– Любовь. – Я расплылся в улыбке, оставив их на волю «пожирателей бензина». – Моя любовь вернулась ко мне, и я никогда ее не отпущу.