Сейчас мне кажется странным, что по возвращении на пляж вскоре после наступления темноты мы устроились на кормовой палубе нашей яхты и выпили черного кофе, щедро сдобренного бурбоном. Только и всего.

Известное дело, что всякий раз, как границы возможного размываются неслыханным явлением, разум испытывает в целом такой же шок, как и, скажем, при столкновении с авто на скорости тридцать пять миль в час – то есть при сильной, основательной встряске. Потрясенный человек не осознает, как чрезвычайно быстры его движения, как пронзителен голос или неустойчив поток мыслей. Другие уверяют: это шок, – и человек, отдохнув, понимает, что это правда.

Мысли путались, едва ли убеждая разум, что мы осознаем происходящее, в то время как на деле мы оцепенели. Разве что не с благодарностью мы посматривали на шумное сборище четы Грегориусов на яхте слева; шум радио и разговоры за пивом, обступавшие нас, приносили отчетливое успокоение.

Долгое время мы вяло впитывали окружение и звуки, целебный настой привычности, и с жаждой глотали намешанную кофейно-огненную смесь.

Вскоре спокойствие и рассудительность вернулись к нам – но с места мы не сдвинулись. Ибо когда начали формулировать отчет о произошедшем, который намеревались передать парковым рейнджерам, то осознали, что в наших впечатлениях присутствует глубокая двусмысленность. Химическое или еще какое загрязнение – то, что вызывало удивительные аномалии как в фауне, так и во флоре, – да, об этом бы могли свидетельствовать. Но при этом нам пришлось бы рассказать и о сопутствующих психических эффектах; и вот тут уже нас сковала страшная неопределенность.

Неточность памяти тоже никакой роли не играла. Ибо даже на яхте, невзирая на близкое присутствие сородичей, затмевающих своим гамом все остальное, мы продолжали ощущать тонкий и, несомненно, знакомый холодок в душе.

Чувство звучало эхом по сравнению с испытанным в лесу, но восприятие наше обострилось сверх меры и ошибки быть не могло.

Вот так, путем самоанализа, мы мгновение за мгновением изведывали мучительное, ускользающее сомнение: каждое скорбное изучение самых мрачных наших воспоминаний, каждое непреодолимое видение самых страшных и ненавистных образов, хранящихся в сознании, – было ли все это результатом нашего личного отчаяния, или же оно было вызвано контактом с иным, настойчивым сознанием, неким Другим, жаждущим испытать наши самые сокровенные муки и способным получить к ним доступ совершенно фантастическими способами?

Воистину, именно в последнем мы и были почти совершенно уверены! Прошло немало времени, прежде чем мы, наконец, признались в этом друг другу обильным потоком слов, а после сидели, смолкнув от мысли, как же далеко нас обоих отнесло, образно выражаясь, от причала здравомыслия. Звуки мира прорезали тишину: вопль протеста из-за деревьев, ребенок, зовущий братьев и сестер обедать, триумфальный хлопок карт, раскрытых миссис Чатсуорт на яхте Грегориуса.

– Разве больше никто ничего не чувствует? – пробормотал я. – Да, ощущение слабое. Да, люди невнимательны. Но кто-то обязательно должен был заметить! Если не… ауру, то хотя бы слабость после контакта с водой!

– Нет! Заметь, питьевая вода сюда поступает, похоже, по трубопроводу. Только купание или нахождение в озере дает тесный контакт с водой. А мы, кажется, единственные пожилые, кто плавал регулярно и подолгу. Остальные пловцы молоды и энергичны.

Я насмешливо покачал головой, но Эрнст настаивал:

– Наш возраст и пристрастие к самоанализу позволяют нам прекрасно определять уровень собственной энергии, и при этом даже нам потребовалось пять дней, чтобы обнаружить тончайшее из ощущений. Теперь, когда мы разглядели то, чего не увидели другие, – воздействие возросло. Быть может, сильнее всего на градус, или два, но воздействие это активно и фактически на подсознательном уровне затрагивает всех присутствующих.

– Мы разглядели то, чего не увидели другие, – вторил я. – Эрнст, этот цвет. Ты сейчас его где-нибудь видишь? На воде? На деревьях?

Мгновением позже осознание отразилось на его лице. И он, вслед за мной, обомлел.

– Не исключено, что загрязнение затронуло лишь часть озера…

– И все же перед нами цельный водоем, и вода в нем находится в постоянном движении. Загрязнена она уже давно – насекомые не могли вырасти за ночь. Так почему загрязнение не распространилось, проникая во все вокруг вплоть до сосудистых систем деревьев, в четверти мили выше берега? Почему не распределилось стандартным образом?

– Намекаешь, что оно… прячется там, где слишком много свидетелей?

Думаю, Эрнст рассчитывал, что слова прозвучат с суровой иронией, но было в них больше испуга и зарождающегося прозрения. Я кивнул.

– Раз мы верим обсуждаемой нами ранее интуиции, давай и это предположение признаем. Так как, уверяю тебя, Эрнст, я чувствую то же самое. Когда я ощущаю эту Инаковость, вместе с ней я ощущаю и убийственное терпение. Ты тоже его чувствовал – я же вижу.

Он встал.

– Необходимо обратиться к рейнджерам. Сейчас же. Даже если такова правда, делиться ею нельзя. Сообщим только о заражении, встревожим их материальными доказательствами. Если есть что-то большее, то не стоит торопиться, пусть оно вскроется само, ибо пока оно таится в такой тьме, у нас вряд ли получится что-то разобрать.

Нам пришлось пройти полмили по подъездной дороге к пляжу, чтобы добраться до главного шоссе, где стоял пропускной пункт и начиналась дорога к домику рейнджеров. Мы явственно ощущали то, что могу описать лишь как оттаиванием сердца, – едва ли не пьянящее освобождение от страха, который ранее безжалостно, не переставая, терзал нас. Немного погодя встречающиеся деревья уже не источали угрозу – только ночную свежесть. У пропускной будки мы задержались удовольствия ради – дорога к домикам рейнджеров снова привела бы нас к берегу, к точке в двух милях ниже общественного пляжа.

– Есть четкая, стабильная граница, – сказал Эрнст. – Навскидку, скажем, в полумиле от берега. Во время прогулки мы не удалялись от воды дальше этого расстояния, и аура ни разу не слабела. Но теперь мы определенно вышли из ее области.

– Да, и как же это прекрасно и приятно! Дьявол, она материальна! В нее можно проникать и ее можно покинуть – вот и вся ее особенность.

Когда я взглянул на Эрнста, ожидая согласия, он отвернулся.

– Идем, – сказал он. – Вдруг они рано ложатся.

Опять свернув по направлению к озеру, я испытал неприятное чувство – очень похожее возникает, когда холодным утром приходится надевать грязную одежду, потому что чистой нет.

И только мы повернули, как увидели, что на пункте вывешен знак «Мест нет». Как у пристани, так и в зоне кемпинга собралось много людей, но свободных мест оставалось не меньше дюжины. Хоть нас толпы и раздражали, мы все же посчитали такое отношение к отдыхающими, которые, вероятно, специально ехали сюда многие мили, довольно бессовестным. Мы и без этого шли в быстром темпе, подавляя мрачную, неуклонно накатывающую тревогу, но мысль о том, что рейнджеры окажутся нездоровы или в определенной степени недееспособны, заставила нас ускорить шаг.

Я упоминал, что правила швартовки на озере почти не соблюдались. Одна из причин – в последние дни пара рейнджеров не появлялась на людях. В день нашего приезда тот, который помладше, дежурил в будке, а к сумеркам спустился к причалу. Мужчиной он был мускулистым, с длинными редеющими волосами и ранними залысинами. В руке у него виднелся блокнот, но мне его движения показались какими-то сбивчивыми, к тому же я не видел, чтобы он что-то записывал. Примерно через четверть часа он резко встал и ушел.

На второй день показался рейнджер постарше. Худощавый мужчина с плохо подогнанными вставными зубами, которые он постоянно поправлял, из-за чего казалось, что он постоянно ощеривается. Он подъехал на пикапе, но так из него и не вышел. Сидел в салоне, глядя на пляж и скаля зубы. По сравнению с коллегой он казался более бдительным, но в итоге уехал, ничего не предприняв.

Мы шагнули в густеющую энергию озера. Дорога была гораздо уже той, по которой мы выходили из леса, и деревья по обе стороны росли плотными стенами. Эрнст коснулся меня пинтой бурбона, которую достал из кармана пиджака. Мы пили, не сбавляя шага.

– Тут ощущается отчетливей, – сказал Эрнст. – Гораздо сильнее, почти как в глухом лесу сегодня. Вон там, наверху, разве нет?..

– Да!

Внеземной цвет возник на верхних ветках деревьев впереди. Еще пара сотен ярдов – и зловещее, грязноватое свечение вспыхнуло вокруг, а тоска, словно крыса, принялась остро терзать сердцевину мыслей. Наконец Эрнст сказал:

– Вот и дом!

Мы видели его с яхты – добротная старая двухэтажная балочная постройка с баком на крыше и небольшим пирсом, у которого стояли пара яликов и более крупная лодка. Но теперь, со стороны леса, он выглядел как ферма прошлого века, не имеющая выхода к морю, – скорее, мрачное, архаичное семейное жилище, а не служебное жилье госработников. Над крыльцом горела голая лампа, из окна на первом этаже шел скудный свет, льющийся в глубину двора, окруженного громадными деревьями, – окно походило на пламя спички, зажатое в огромных темных ладонях. На краю участка стоял припаркованный пикап – что было довольно опасно, поскольку двор обрывался крутой, не обгороженной насыпью. До нас донеслись звуки радио – весьма слабые, – но не из освещенного окна, а, кажется, из темного, на втором этаже.

Мы постучали в сетчатую дверь и принялись ждать ответа. Я бесцельно глянул наверх. И в углу веранды, ближайшем к двери, увидел огромную черную вдову, висящую в беспорядочной паутине. Тело ее было размером с мяч для гольфа, а алые, яркие, как кровь, треугольники на спинке – с ноготь моего указательного пальца. В доме раздался голос. Ровный, бесцельный звук – он словно и не хотел, чтобы его слышали. Я постучал снова, а Эрнст крикнул:

– Простите! Мы отдыхающие! У нас проблема!

Мы перекинулись не лишенными иронии взглядами – слово «проблема» едва ли описывало нашу ситуацию. Голос зазвучал снова – жуткий, бездушный. Мы взяли на себя смелость подергать ручку – дверь оказалась открыта.

Внутри нас встретил интерьер из строгого мореного дерева. Свет шел от лампочки на потолке и ярче всего освещал дощатый стол, заваленный грязной посудой и остатками продуктов. С одной стороны гостиной мы видели кухню без дверей – там царил еще больший хаос, хоть и скрытый полумраком. У противоположной стены комнаты стояла раскладушка, и на ней, глядя на нас пустыми черными, как у бобра, глазами, лежал старший из рейнджеров.

С удивительной отрешенностью он наблюдал, как мы входим в, по сути, его дом, и когда мы подошли ближе, то поняли, что с человеком произошли значительные изменения. Раньше во взгляде и в том, как он нетерпеливо щелкал зубами, сквозили резкость и энергичность. Теперь изможденная челюсть отвисла, а в глазах – таких же неподвижных, как и тело, – застыло животное бесстрастие.

– Прошу нас извинить, – сказал Эрнст, – за то, что мы вот так ворвались. Кажется, вам плохо. Мы можем помочь. Но сперва хотим кое о чем сообщить. Нам стало известно о… так сказать, загрязнении озера.

Вялый подбородок шевельнулся, замер. Я отчаялся – восковые глаза едва ли могли разобрать сложность высказанной идеи. Но тут:

– Плохо, – пробормотал рейнджер. – Еще как. Коллега тоже. Недомогание. Уже сколько дней.

– Несколько дней? – переспросил мой друг.

Голова судорожно повернулась.

– Не знаю. Много дней. Загрязнение. Загрязнение?

Тут он чуть оживился. Я заметил, что кожа его выглядела странно шероховатой, – такой она обычно становится после сильного солнечного ожога, когда начинает шелушиться, – но еще по ней шли странные трещины, я бы даже сказал, чешуйки; признак того, что повреждение затрагивало более глубокие слои. Более того, из его слов выходило, что он уже давненько лежит в помещении.

– Какое загрязнение? – спросил он.

– Вы пьете озерную воду? – поинтересовался я. – Набираете в резервуар на крыше через какой-нибудь очистительный фильтр?

Он только смотрел на меня, а когда я уже собрался повторить фразу, кивнул.

– Пьем. Я пью уже сорок лет. Никакого вреда.

– Послушайте, сэр… мистер Хармс… – Эрнст наклонился к мужчине и прочитал имя на маленькой бирке, приколотой над карманом рубашки. – Вода в озере, возможно, ослабляет организм. В отдельных зонах она светится странным цветом, ближе к вечеру – и в сумерках. А все живое вокруг – деревья и насекомые – имеет нетипично крупный размер, будто чем-то заражено, и мы полагаем, что это из-за воды, поскольку большая часть покрыта тем же самым странным цветом. Разве вы не заметили, до каких размеров тут все разрастается? У вас над входной дверью висит паук…

Эрнст смолк. Хармс, явно взволновавшись, начал облизывать губы темным, нездоровым на вид языком и пристально смотреть на флягу, стоявшую на полу на расстоянии вытянутой руки.

– Прошу, – сказал Эрнст, – лучше выпейте это.

Хармс отпил нашего бурбона, помолчал, сделал большой глоток. Затем приподнялся на подушке и настороженно посмотрел на нас. Эрнст повторил попытку:

– Мистер Хармс, питьевая вода для лагеря тоже берется из озера?

– Нет, сэр. Из колодцев Фернес-Крик. У озерной воды привкус содовой – слабый, но всегда был. Вреда от нее не будет, но туристы все равно боялись пить. А вы говорите, что нам от воды плохо?

– Мы почти не сомневаемся, мистер Хармс. И настоятельно призываем…

– Точно ли из-за озера – вопрос спорный. Раньше все в порядке было – с чего бы сейчас ему меняться? Но я болен, да, безусловно, а Арнольду и того хуже. – Он снова отпил бурбона и указал на темную лестницу в другом конце комнаты, откуда доносились слабые звуки радиостанции. – Я не вставал, не заглядывал к нему сегодня – или даже со вчера? Такая слабость накатила! И все время думаю: «И чего ради?» Оба думаем. Долго решали, ехать ли в город, а потом уже сил не стало. Так что ждем. Завтра вечером курьер привезет продукты, с ним и уедем. А я все лежу и думаю: «А какая разница? К чему все это? Что за жизнь у меня?» Знаете, я ведь родился, считай, милях в двадцати отсюда. Ходил в школу в той самой долине, что теперь затоплена. Вся жизнь моя ушла в никуда, ничего я не добился и за прожитые годы только на двадцать миль и сдвинулся. А сейчас куда мне уже уезжать?

Воцарилась тишина, и унылый тон его голоса стих эхом. И Эрнст, и я невольно содрогнулись от знакомого ощущения – считай дежавю, – вызванного скорбным красноречием этого полусельского мужчины. Нам хорошо был знаком нарастающий нигилизм, охвативший его. И, осознав, что у Хармса психическое отравление сопровождалось странным состоянием кожи и физической усталостью, меня озарила страшная догадка. Мельком я узрел смутную форму совершенного Зла – столь хищную, тотальную и безжалостную, что разум отказывался созерцать его лицо. Я не мог вымолвить и слова. Молчал и Эрнст. Хармс осушил бутылку и улегся на койку – в изначальную позу. Вспышка тоски отняла у него все силы, в то время как алкоголь быстро одурманил разум. Я стряхнул с себя страх и оцепенение.

– Мистер Хармс, вы больны. Разрешите воспользоваться телефоном. Если мы сообщим о чрезвычайной ситуации, быть может, сюда вышлют кого-то пораньше. Или хотя бы подготовят все необходимое для вашего лечения.

– Нет никакой чрезвычайной ситуации, сэр. У нас все под контролем, и помощь не нужна. Курьер нас отвезет. А сейчас я бы поспал. Не принесете еще виски? Оно помогает.

– Мы заглянем к вашему напарнику и принесем вам воды из лагеря и виски. Сон пойдет вам на пользу.

Он кивнул и закрыл глаза. Мы отошли от него, чтобы шепотом обсудить положение дел. Условились сообщить обо всем соответствующим службам, как только Хармс уснет, затем убедиться, что у рейнджеров есть все необходимое, а потом и самим отправиться на боковую.

– Не следует нам оставаться с ними, – отважился сказать я после краткого мига сомнения.

Эрнст резко кивнул:

– И уж точно не рядом с озером. Возьмем спальные мешки и устроимся среди деревьев недалеко от шоссе. Если сами… заразимся, делу это никак не поможет. Здесь оставаться нельзя.

Вот так и было высказано то, что мы оба чувствовали последние несколько мгновений, и мы с тревогой оглядели большую, слабо освещенную комнату. Хармс провалился в сон. Из темноты на верху лестницы – помимо тошнотворного радиобормотания – теперь доносился выразительный холод и какой-то запах.

Или же не запах? Ибо в моменты сильного страха обоняние, по-видимому, способно уловить своего рода духовное прикосновение, посредством которого внимательный разум как бы осязательно подмечает саму мысль и настроение того Другого, чье присутствие он предполагает. Если то, что доносилось до нас в потоке холодного воздуха, было запахом, то походил он на дуновение из склепа; но если невыносимая опасность ночи привела нас в столь сильное напряжение, что мы ощущали сокровенную мысль Другого, – тогда мысль эта, без всякого сомнения, несла в себе холодную и ненасытную ненависть.

Мы переглянулись – как я полагаю, ждали, когда другой начнет отрицать то, что мы так ясно чувствовали.

– Надо проверить второго рейнджера, – сказал я наконец. Голос прозвучал слабо и глупо. Мне не хотелось подниматься по лестнице. Я пожалел о потраченном на Хармса виски, а потом вспомнил о собственной фляжке – она оказалась наполовину полной бренди. Мы выпили, а потом Эрнст вытащил из-за пояса фонарик.

Вполне разумное решение, поскольку от одной мысли о том, что нам придется шарить по темным стенам лестницы или коридора второго этажа в поисках выключателя, меня охватывало отвращение. За прошедшие несколько мгновений весь дом вплоть до последней доски приобрел пугающий, тошнотворный вид. Он был нечистым в полном смысле этого древнего, мистического понятия.

Мы ступили на лестницу, но не успел Эрнст включить фонарик, как мы остановились. Поскольку увидели на верхних ступенях отчетливый ореол неземного цвета – уже хорошо знакомый нам оттенок наверняка охватил и весь верхний коридор.

Медленно, постепенно, мы поднимались на второй этаж. Холод усилился. Зловоние – если это было только лишь оно – обострялось, и жутко звеневший сквозь него тоненький голосок радио сообщил нам о больших скидках на пластинки в далеком городе. Мы добрались до верхней площадки и заметили, что один из дверных проемов – ближайший к нам – имеет более яркий ореол, чем остальные.

Дверь была приоткрыта – оттуда и доносилось радио. Мы застыли на месте.

Из комнаты доносилось приглушенное шевеление, – совершенно скрытый, незаметный шорох. Потом раздался звук, словно некая большая, вялая масса пришла в движение, а затем – слабый скрип пружин, за ним – тихий стон; это был мужской голос. А после – самый тихий, но ужаснейший звук из всех; влажное хлюпанье, как от лакающего языка или всасывания. И хотя в те мгновения я не сумел отыскать никакого мыслимого объяснения услышанному, внутри у меня все заледенело от страха. Застывший рядом Эрнст надломленно и испуганно вскрикнул:

– Чем ты там занимаешься? Кто ты такой?

И включил фонарик. Сильный, уверенный луч белого света развеял темноту коридора.

Затем мы услышали встревоженный крик – тот же мужчина – и не поддающиеся описанию шлепок и шарканье, за которым последовало быстрое, похожее на шепот движение.

Доски пола и стены заскрипели в комнате, к которой мы так и не осмелились приблизиться ни на шаг, а нас окатило ощущением, что нечто ее покидает. Мужчина зашелся мучительным кашлем. Такой явственно человеческий звук выдернул нас из ступора. Мы бросились внутрь. На кровати лежал человек без рубашки, свесив одну руку на пол. Окно было распахнуто, и в свете звезд виднелось сильное раздражение кожи на шее, туловище и руках. Очевидно у него было более глубокая стадия того же недуга, что и у Хармса. Сотни взаимосвязанных трещин эпидермиса местами уходили сильно глубоко. В луче фонаря кожа приобрела необычный черноватый оттенок. В целом она походила на узоры высохшего, растрескавшегося в пустыне после весенних дождей ила.

Признаюсь, нами овладело такое омерзение, что мы совершенно не хотели к нему прикасаться. Взявшись за край одеяла, мы осторожно перевернули мужчину на спину, в центр кровати. На лице морщин и трещин оказалось меньше, чем на теле, а глаза были широко раскрыты, но взгляд смотрел в пустоту. Почувствовав каплю бренди на языке, он охотно сделал несколько глотков. Мы уложили его обратно, и несчастный сразу же провалился в сон.

Дышал он ровно, без труда, поэтому мы укрыли его, закрыли окно и вернулись вниз. Телефон нашелся в комнате рядом с той, в которой так и спал Хармс, и наш последующий сеанс с этим аппаратом прошел настолько безнадежно и досадно, что я чуть не завопил от ярости. Мы упрямо не обсуждали друг с другом все самые странные недавние находки; вместо этого, считай, нацелили свою тревогу и спешку на то, чтобы вызвать по телефону медиков для двух рейнджеров. Начался наш звонок с наскоро произнесенного слова оператора: «Подождите». Вернулась она к исходу десятой минуты, и началась череда переводов на другие линии, прерванных соединений, ожиданий и новых переключений – вереница выводящих из себя недоразумений, затянувшаяся почти на целый час. Весь управленческий аппарат парка бился в конвульсиях. На пару с Эрнстом мы провели урывчатые беседы с четырьмя разными людьми, причем у некоего «исполняющего обязанности помощника шерифа» получилось поговорить с наименьшими перебоями. Мы поняли, что выбрали худший момент, чтобы просить о помощи.

Менее чем часом ранее все транспортные средства и сотрудники в распоряжении администрации, а также все имевшиеся передвижные медицинские пункты, были направлены в долину на окраине парка. В той части обширного горного заповедника (крупнейшего в штате) зрела буря и произошла авария: из-за сильного ветра два автобуса, набитых двумя отрядами бойскаутов, слетели в овраг. Выжившим, застрявшим в салоне, гроза сулила смерть – автобус завяз в ручье, и повышение уровня воды легко бы их затопило. Летние дожди были не редкостью на территории парка, а в районе аварии вероятность того, что ливень затянется до раннего утра, составляла пятьдесят процентов.

Потому резкость заместителя, пожалуй, можно понять – когда я повторил симптомы рейнджеров, он рявкнул:

– Послушайте. Они при смерти?

– Ну, состояние у них тяжелое, но я не могу с уверенностью сказать, умирают они или…

– Тогда, ради бога, освободите линию и ждите курьера. Вы сами сказали, он приедет завтра. Если получится, сообщим ему, что надо приехать чуть раньше, хорошо? Либо ждите, либо сам везите их в Хаммер-Фоллс. А невозможного от меня не требуйте.

Разумеется, на тот момент мы больше ни на чем не стали настаивать. Тщетность усилий, подобно холодным миазмам, источавшимся домом, вызвала едва ли не физическую тошноту. Но останься у нас хоть капля настойчивости, Хармс бы нас пресек, поскольку ровно в этот момент он довольно твердой походкой вошел в комнату – сон, безусловно, придал ему сил.

– Телефон – собственность парка, отдайте. – Он забрал у меня трубку. – С кем говорю? – спросил он, затем помолчал и добавил: – Я Хармс, и мы вполне можем подождать. Я спал, а туристы из лагеря забеспокоились, что мы слегли. Верно, поедем с Ньюджентом. Ничего экстренного не случилось, сэр!

Как видно, резкость Хармс проявил в первую очередь затем, чтобы показать, что ни он, ни его коллега не в опасности, – поскольку уже на крыльце, провожая нас, он говорил вполне любезно.

– Благодарю за беспокойство, но не стоит выставлять ситуацию безнадежной, когда на деле это не так. Я присмотрю за Арнольдом, пока не приедет Ньюджент. Мне уже лучше. Есть у вас еще виски? Оно помогает.

– Возьмите мой бренди. Утром мы принесем еще.

– Буду признателен. Да, мы приболели, но что ж в этом противоестественного? Сходим к врачу и мигом поправимся. Обычная простуда, вот и все.