Нижеследующие записи обнаружены старшим инспектором Хитом в доме 4 по Силвервид-роуд в имении Корвид в Мидуэе, Кент. Они сделаны потерпевшим – доктором Эриком Акото и сданы коронеру для выявления причин случившегося. Записи приводятся целиком без редакции экспертов.
Они вот-вот будут здесь. Девять с половиной месяцев жизни потрачены, чтобы этого добиться, и вот не пройдет и сорока восьми часов, как они будут в моих руках. Душа моя мечется, как марлин в серебристом косяке селедок. Я не знаю покоя, я возбужден, мне не терпится приступить.
Перестройка нижнего этажа этой постройки пятидесятых годов – дома, где я прожил тринадцать лет, – стала великим предприятием. Сняты ковры, уложен стальной настил, наполнены доверху баки аквариумов и установлены камеры. На месте гостиной, кабинета и кухни теперь – сверкающая новизной лаборатория. Я перезаложил дом и не жалел расходов – тот, кто творит историю, не считается с ценой.
Институт моря ДеГруй отказался отвести место для моего эксперимента на своих площадях. Подозреваю, у меня для них слишком большой размах – но они все же предоставили мне четыре sepia officinalis – четыре каракатицы обыкновенные. Мир скоро убедится, что их название – дурная шутка. В них нет ничего обыкновенного. Ничего заурядного. Ничего такого, чего можно ожидать.
Вот я сижу здесь, вслушиваюсь в журчание воды, купаюсь в сиянии своих аквариумов. Здесь, на Силвервид-роуд, я завел себе собственный океан. Три аквариума без швов перетекают друг в друга: обиталище, тоннель-переходник и цилиндр для наблюдений.
Безмозглый доктор Фенн несколько раз замечал, будто моя конструкция напоминает мельницу для перца – пошлость сравнения типична для человека, который всю жизнь ковырялся в дохлой рыбе. Мельница для перца! Всякому очевидно, что баки напоминают человеческую фигуру: торс, шею и голову, соединяя человека и животное. Оставим Фенну его миксин и миног. Сумеет ли он поговорить с миксиной? Увидеть, что снится миноге? Предмет его исследований примитивен и вульгарен, как он сам.
Я отвлекаюсь. Я, увы, поддался жалости к себе. У меня зябнут промокшие ноги после испытательной заливки лаборатории на глубину один дюйм. Сток хорошо себя показал, и металлический настил надежно держит воду. Очень трудно было сделать лабораторию водонепроницаемой, но халатность тут недопустима. Я вполне готов даже к тому маловероятному сценарию, что аквариумы не выдержат.
Ничто не выйдет из этой лаборатории.
Доктор Эрик Акито, конец записи.
Завтра ожидается доставка четырех sepia officinalis, и нервы у меня совсем расходились. Совсем как в ночь перед Рождеством; не знаю, сумею ли сегодня уснуть.
Пока каракатицы остаются в институте ДеГруй. Я семнадцать раз звонил доктору Кристенсену, и он каждый раз отвечал все резче, но все же отвечал и заверил меня, что животные активны, здоровы и накормлены. Не думаю, что была надобность так грубить.
Я все еще опасаюсь потерять одну или двух вследствие конфликтов. Известны случаи, когда sepia officinalis пожирали друг друга. Мои студенты, услышав об этом, с отвращением ахают, но в этом, как и вообще в этих животных, есть недоступная нам тайная красота. Это не извращение пищевых привычек. Это не каннибализм ради каннибализма. Каракатицы жертвуют собой ради выживания вида. Это планирование популяции, самое беззаветное проявление эволюции, расчищающее место новому поколению. Планета стала бы много счастливее, если бы люди поступали так же.
За тридцать лет морских исследований я нырял с горбатыми китами на Коала, с осьминогами Гумбольдта в Мексиканском заливе, с косатками в заливе Пьюджета, но сердцем моим владели обыкновенные каракатицы. В них есть что-то невероятно неземное. Соберите всех астробиологов Земли, они не измыслят ничего более инопланетного.
Три сердца. Голубая кровь. Острый как бритва клюв. Ядовитая слюна. Глаза в форме латинской буквы W, мозг в виде пончика, двое щупальцев, восемь рук, одна из которых служит еще и пенисом… (Моих студентов всегда восторгает гектокотиль. Прежде всего гектокотиль. «Это животное, говорят они, с пенисом в руке. Рука-пенис!»)
А более всего чужд нам их мозг. Хамелеон в сравнении с безграничной переменчивостью цветов каракатицы – не сложнее светофора. Я 600 раз погружался к этим животным, зачарованный светомузыкой их кожи. Они в мгновенье ока растворяются на фоне морского ландшафта. Такой фокус любого заставит ахнуть, хотя это не более чем защитный механизм. Меня интересуют не фокусы, а фокусники.
Каракатицы говорят. Говорят посредством цвета.
Это не мираж, не безумие, не причудливая греза. Я видел, как они болтают между собой в темной глубине, нося на коже свои мысли.
В этих сигналах есть цель и смысл. Возьмите один большой мозг, восемь выразительных рук и бесконечно изменчивую кожу, и вот вам все необходимое для языка: богатый, сложный алфавит красок, расшифровка которого откроет тайны нашей большой голубой планеты. Я трепещу при мысли о том, что задумал: впервые в истории человек наладит общение с другим видом. Дарвин! Мендель! Карсон! Акото! И мое имя отзовется в вечности!
Что касается практической стороны. Крабов и креветок-мизид доставила доктор Цукамото. Мы с ней провели некоторое время, заселяя живой корм в биокуполы. Общим счетом их пятнадцать, они гигантскими стеклянными яйцами выстроились вдоль стены, готовые на протяжении сорока дней поддерживать жизнь в sepia officinalis.
Доктор Цукамото впервые увидела мой тройной аквариум, и он произвел немалое впечатление. Баки даже без каракатиц полны буйной жизни: я обставил будущие квартиры полками из дикого камня, набросал на песок морских звезд и насадил сад из красной ламинарии.
В обществе доктора Цукамото я немного стесняюсь. В ее темных глазах озорной блеск, а голос мягче воды. Она тоже теутолог и восхищается задуманным экспериментом, задавала множество вопросов, в том числе личного свойства. Спросила даже, хотел бы я иметь детей!
Я настолько ушел в работу, так долго оставался один, что рад был с кем-то поделиться успехом. Возможно, когда закончу, приглашу ее в ресторан. Сегодня она зачесала волосы наверх, а когда мы заселяли биокуполы, наши руки слегка соприкоснулись.
В прощании с доктором Цукамото была сладкая горечь. Она – одна из последних человеческих существ, кого я увижу в ближайшие сорок дней. Загерметизировав дверь лаборатории, я отрежу себя от всех отвлекающих факторов, откажусь от всех контактов. Я не позволю собратьям по человеческому роду загрязнять установленную мной связь.
Ни один человек не прожил с sepia officinalis так долго. Расшифровав их язык, я добьюсь единения с моими каракатицами – а они станут едины со мной.
Доктор Эрик Акото, конец записи.
Делая эту запись, я наблюдаю за четверкой ослепительных, чудесных, великолепных каракатиц! Сегодня прямо Моллюждество, и я ликую.
Они, не теряя времени, взялись обживать новую квартиру. Каждая выбрала себе одну из каменных полок, установили иерархию. Альфа занял верхний камень, и дальше порядок подчинения спускается по ступеням.
Подопытных доставили мне в пять вечера, когда над Силвервид-роуд встала полная луна. Бросая последний взгляд на внешний мир, я не удержался, сделал прощальный снимок. Возможно, это отблеск соседнего фонаря, только на фото над крышами видна не одна, а две серебряные луны. В ночном небе они смотрятся парой глаз, гневно взирающих на мой дом. Стоит взглянуть на снимок, меня охватывает странная дрожь, будто у меня выкрали удар сердца, мгновение жизни. На этой мрачной фотографии мрачная улочка, и я рад, что заперся от нее.
Я отвлекаюсь. Доктор Кристенсен лично доставил sepia officinalis в переносном аквариуме. С ним был доктор Крокер и, бог весть зачем, проклятый доктор Фенн. Доктор Кристенсен предупредил, что все четыре каракатицы – собственность института и через сорок дней он их заберет. Не понимаю, зачем их возвращать, разве что для вскрытия. Я возражал самым решительным образом, но доктор Кристенсен непоколебим.
В отместку я сократил для них тур по лаборатории. На просьбу доктора Крокера показать «знаменитую перчатку-каракатицу» я покорно надел ее и тут же услышал от Фенна, что похож на Майкла Джексона. Их смех мне не понравился. Миксины – морские мусорщики, черви с плавниками. Говорят, каждый биолог выбирает предмет исследования, наиболее схожий с ним самим. Выбор доктора Фенна восхитительно точен.
Ох, слышал я, о чем сплетничают в институтской столовой. Эрик фантазер. Эрик дурак. Сумасшедший Айболит, свихнувшийся звериный доктор… Через сорок дней они подавятся этими словами. Я с победой выйду из лаборатории, бегло владея каракатичьим, и мир склонится перед этим чудом.
В мой эксперимент хоть сколько-то верит один доктор Кристенсен. Он лично выкормил свежевылупившихся каракатиц – необычная забота для директора института. Кристенсен холоден и внушителен, у него злые глаза мурены, но без него я бы не справился.
Перед уходом Кристенсен вручил мне открытку от доктора Цукамото с пожеланием удачи. На открытке машет лапой кот, а на другой стороне надпись: «Ломай барьеры!» и вместо подписи – ххх, тройной значок поцелуя – это неожиданно. Я прикрепил карточку к стене лаборатории и буду посматривать на нее, чтобы укрепиться духом. Итак, остался я сам, открытка, каракатицы и забытый Кристенсеном переносный аквариум.
Сейчас 10 вечера, и я заканчиваю запись при свете настольной лампы. За стенами стемнело, значит, и в моем личном океане должна насупить темнота. Каракатицы спят так же, как мы, им необходима смена дня и ночи.
В темном аквариуме на каменных полках видно цветные сполохи. Каракатицы смотрят сны. А я смотрю, как изгибаются их руки, как заливают мантии разные краски, как сменяются узоры – словно облака проходят по инопланетной луне. Их сны записаны на коже.
О чем они думают? Что видят? Сегодня мы будем вместе смотреть сны. А завтра начнем.
Доктор Эрик Акото, конец записи.
Первый день в обществе каракатиц, все хорошо. Здесь так спокойно и мирно. Журчание воды так же сладостно, как птичье пение, а каракатицы скользят в воде с невесомой, летучей грацией.
Я не спал с тех пор, как они прибыли, но даже при постоянном наблюдении несколько раз терял их из виду за покровительственной окраской. Всего десять минут назад я прочесывал аквариум в уверенности, что каким-то образом потерял одну. Я прижался носом к стеклу, и тут одна из красных лент морской капусты ожила. Это альфа играл со мной в прятки. Должен сознаться, я подскочил.
Все четыре sepia officinalis отзываются на попытки установить связь. Раз в час я погружаю кисть руки в аквариум. Каракатицы ее ощупывают, пробуют на вкус – таким образом я понемногу представляюсь им. Они все охотнее срываются с камней, чтобы пройтись присосками по моей коже. Их тихие липкие прикосновения так интимны – как долгий, влажный, щекочущий поцелуй!
Я тоже понемногу узнаю их. Когда кожа в покое, зебровые полоски можно нащупать кончиком пальца. Их на удивление легко различить.
Для отчета они: А1, В2, С3 и D4. Для меня – Джет, Хью, Жан-Жак и Дейв. Не следует очеловечивать изучаемый объект – это ведет к предвзятости и загрязняет данные, но для разговора требуется некоторая доля фамильярности. Что ни говори, они братья, вышли из одной кладки, а братьям нужны имена.
Они весь день обменивались сигналами – одни узоры мне знакомы, другие новы. Я прилежно запечатлеваю все, чтобы загрузить в перчатку-каракатицу.
Наблюдая за их беседой, я все более убеждаюсь: в смене окраски есть цель и закономерность.
Завтра переведу их в цилиндр для наблюдений.
Доктор Эрик Акото, конец записи.
Была тревога. Не в лаборатории. За дверью, во внешнем мире. Во втором часу ночи меня сбросил с койки грохот и вой сирен. Подозреваю автомобильную аварию в неприятной близости к дому. Шум разбудил Джета, Хью, Жан-Жака и Дейва, и они заметались по своей квартире в панической радуге красок. Десять страшных минут аквариум сотрясался, словно под ударами бури, вода помутнела от чернил.
Теперь все наконец улеглось. Узы между нами укрепляются по мере того, как каракатицы привыкают к моему вкусу. Я уже полюбил их нежные щекочущие поцелуи.
Я установил время кормления ровно на шесть вечера, и они уже привыкли к нему. Кормить каракатиц убитым кормом нельзя. Они любят живую пищу.
Стоит мне бросить в воду горсть креветок, Хью, Жан-Жак и Дейв вскидывают пищевые щупальца, хватают угощение и возвращаются есть на свои полки. Альфа – Джет, повадился вести осторожную охоту. Он преследует добычу по аквариуму, гипнотизируя ее плавностью движений. Зеленые плавники его переливаются клубами тумана. Это зрелище завораживает креветку.
Когда креветка достаточно заторможена, Джет с пугающей стремительностью атакует. Его щупальце выстреливает вперед, закручивая воду, и вот уже креветка схвачена и растерзана заживо. Жирный, чавкающий хруст клюва, рвущего панцирь добычи, не для слабонервных. Джет пугающе добычливый охотник, и мне бывает жаль креветок. Не хотел бы я окончить жизнь в его щупальцах.
После обеда я показал каракатицам цилиндр для наблюдений. Никто не отказался – они для этого слишком любопытны. Я дистанционно открыл дверцу в жилом отсеке, и они сразу шмыгнули в переходный тоннель, предоставив себя для изучения.
В цилиндре нет отвлекающих факторов. Только я, отделенный от них водой и стеклом, и каракатицы. Я наблюдаю за ними – они наблюдают за мной. Для провокации эмоционального ответа я использую различные визуальные стимулы, предъявляя их на прижатом к стеклу планшете. Они очарованы экраном.
Я показывал им изображение акулы, чтобы вызвать испуг, самку для радостной реакции, самца-соперника для гнева и убитую каракатицу, чтобы вызвать печаль. Каракатицы, одна за другой, демонстрировали ту же эмоциональную реакцию: те же цвета, те же положения рук.
Камеры над цилиндром все это фиксируют. Когда я проецирую цветовые узоры на стены, лаборатория превращается в беззвучную дискотеку, где пляшут только цвета.
Это цветовое шоу очень кстати отвлекает меня от нарастающего волнения. Завтра решающий день. Завтра они познакомятся с перчаткой-каракатицей.
Доктор Эрик Акото, конец записи.
Связь установлена! Когда моя рука погружается в воду, каракатицы встречают ее, как дружелюбные щенки. Джет, альфа, продолжает расти. Его мантия уже достигла 60 см – впечатляющий рост для трехмесячного.
После вчерашнего сеанса я пересмотрел записи. Уже сложилась таблица основных сигналов с предполагаемыми значениями.
УЗОР, ПОЛОЖЕНИЕ – СОСТОЯНИЕ
Пурпурная кожа, зеленые плавники, распростертые руки – страх
Белая полоса на голове, розовая мантия, раскачивающиеся руки – радость
Золотистая мантия, черные плавники, две руки приподняты – печаль
Черная мантия, серебристые плавники, четыре руки приподняты – гнев.
Что это: простые рефлексы, инстинктивный ответ на эмоциональный стимул? Или это выражение эмоций – способ передачи их чувств? Можно ли считать эти эмоциональные состояния «словами» каракатичьего диалекта?
Перчатка-каракатица вызвала эмпатию.
До этой перчатки я додумался пять лет назад при погружении в заливе Морбиан. Я столкнулся с затаившейся среди камней каракатицей, сигналившей мне бешеной сменой узоров. Я понимал, что она хочет что-то сказать, но не мог ответить. Всплыв, я в огорчении и досаде сидел в лодке. Будь у меня средство изобразить кожу каракатицы и ответить на сигналы…
Техника дала мне такую возможность. В поверхности перчатки скрыты 3000 световых элементов, управляемых каждый по отдельности. Загрузив с компьютера определенный узор, я оживляю поверхность, заставляя ее копировать кожу каракатицы, повторяя смену цветов, производимую хроматофорами, иридофорами и лейкофорами.
Пальцами изображая движения конечностей, я, теоретически, могу воспроизвести любой их сигнал. В сравнении с двадцатью миллионами пигментных клеток это грубое подражание, однако каракатицы сразу заинтересовались перчаткой. Они приняли меня за своего! Перчатка – мой голос, и они его слушают.
Малыш Хьюго проскользнул в наблюдательный цилиндр первым. Я надел перчатку и прижал ее к прозрачной стене. Когда он нацелил на перчатку шесть своих глаз, я дал сигнал «радость». Поверхность залила розовая краска. Мои шевелящиеся пальцы изображали руки. Малыш Хьюго незамедлительно ответил: закачал руками и перекрасился в розовое.
Далее я испытал сигнал страха. Я растопырил пальцы, перчатка-каракатица изменила цвет. И снова Хью ответил перчатке: растопырил руки и окрасился в багровый и зеленый. Я повторил то же с Жан-Жаком и Дейвом. Оба отвечали на сигналы радости и страха точно так же, как Хью.
Это не рефлекс; поведение не совпадает с паттерном. Это не они радуются и боятся. Я как бы говорю им: «Повторяйте за мной» и они передразнивают мои сигналы. Уверен, это слова.
Не все новости так хороши. Альфа, Джет, отказывается общаться. Он завис в цилиндре, перебирая серебристыми плавниками с черной как ночь мантией. Чем-то я его рассердил.
Это единственное темное пятнышко за весь отличный день. Перчатка-каракатица прошла световые испытания. Я уже представляю памятник себе у входа в институт. Мне лучше всего пошел бы полированный черный мрамор.
Доктор Эрик Акото, конец записи.
Пока я вношу эту запись, Джет торчит на своей полке. Он уже довольно долго наблюдает за мной. Вчера я поймал его на подглядывании сквозь листовые пластины ламинарии: он затаивался, чтобы внезапно рвануться ко мне. Несколько раз он заставил меня подскочить.
Впрочем, Джет, как видно, наконец преодолел угрюмость и решился на сотрудничество. Чтобы доказать, что перчатка работает, я повторил сеанс в наблюдательном цилиндре. Страх, радость, печаль и гнев – их кожа отвечала перчатке. Рад сообщить, что «они» теперь включают и Джета.
Неоспоримое доказательство: эти перемены окраски – слова. Цветовой лексикон каракатиц.
Восторг от перчатки-каракатицы отозвался приступом ностальгии. Отец однажды взял меня понырять на островке Торалла в Риа-де-Виго. Там тысячелетиями собирались для размножения sepia officinalis. Я в четырнадцать лет был неопытным ныряльщиком, так что мы погружались на мелководье. Я гнался за морским моллюском с красным светящимся венчиком, когда пучок водорослей ожил и я оказался лицом к лицу с каракатицей.
Она подняла две руки, сложив их уголком. Словно говорила: «Я с миром». Я в ответ изобразил то же V двумя пальцами. Мы так и перекидывались этими знаками, пока у меня не кончился воздух. Я тогда сразу понял, что жизнь моя изменится навсегда. Что я, Эрик Акото, послан на эту Землю открыть их тайну.
Я только потом узнал, что знак V означает вовсе не «мир». Каракатица мне угрожала.
Сегодня братья получили краба.
Доктор Эрик Акото, конец записи.
Эту запись делаю в легком подпитии. Я почал бутылку акпетеши, потому что сегодня мне есть что отметить. Уже не я говорю с каракатицами – каракатицы говорят со мной!
День начался с обычных утренних приветствий. Пока Хьюго, Жан-Жак и Дейв сплывались меня поцеловать, Джет мрачно сидел на своей полке.
А потом он стал сигналить. Мантия Джета окрасилась сапфиром, руки согнулись, указывая ему на голову. Затем он вернулся к обычным полоскам, выждал минуту и начал заново. Сапфировая мантия, руки к голове, сапфировая мантия, руки к голове. Так он сигналил мне больше часа.
Я воспроизвел его движения на перчатке. Джет повторил сигнал и выдал мне новый сюрприз. Теперь он налился алым и указал руками на меня. Я ответил тем же, окрасив перчатку в ярко-красный.
Мы раз десять прокрутили эти сигналы.
Сапфировый, алый, сапфировый, алый. Руки указывают на себя, руки указывают на другого. Ты. Я. Ты. Я.
Я снова и снова прокручивал запись. Джет смотрел на меня и только на меня. В его движениях была мысль и цель.
Мы определили местоимения!
Меня до сих пор трясет от волнения. Это открытие подтверждает мою давнюю уверенность: каракатицы в одном ряду разумных существ с человекообразными обезьянами, врановыми и бутылконосыми дельфинами.
Я. Ты. Я. Ты. Он не только меня осознает. Он осознает себя!
Я опробовал те же сигналы на его братьях, но они не заинтересовались. Общается Джет и только Джет. В самом деле, этот sepia officinalis необычайно умен.
Я сейчас смотрю на открытку доктора Цукамото с ее посланием: ЛОМАЙ БАРЬЕРЫ! Дверь открыта.
Эврика!
Доктор Эрик Акото, конец записи.
Меня укусили.
Уверяю себя, что все в порядке – кровь почти перестала, но ранка выглядит неприятно. На самом деле следовало бы обратиться к врачу, но невозможно оставить лабораторию, а принимать помощь здесь я отказываюсь. Не потерплю вторжения в мой личный океан.
Винить приходится только самого себя. В шесть вечера я зачерпнул горсть креветок и выпустил их в бак. И, будучи вполне уверен в связавших нас узах, позволил себе задержать руку. Остальное помню смутно. Джет выбросил щупальца. Вода вскипела. Его присоски впились в мою ладонь. Следующее, что я помню, – его острый клюв сверлит мне руку. Он, должно быть, ради попытки меня парализовать истратил весь запас цефалотоксина.
Я ничего не почувствовал, пока он не добрался до кости. Как орало на меня мое тело! Вырви руку, сбрось его. Шмякни о стену! Но я так просто не мог. Каракатицы – хрупкие создания, их нежная кожица рвется как бумага. В пылу схватки с Джетом я мог нечаянно убить звезду представления.
Две мучительные минуты я терпел, позволял ему кормиться и слушал, как хрустят перемалываемые мускулы. Он поддевал, сверлил, сдирал и впивался, пока не сумел запустить в рану руки. Когда его присоски присосались к кости… Никому такого не пожелаю! Даже доктору Фенну.
И тут ни с того ни с сего он отстал. Скользнул на свою полку и уставился на меня оттуда как ни в чем не бывало. Когда я извлек руку из воды, его братья мигом слетелись на мою кровь. Я стоял, дрожа и плохо соображая, а его братья мельтешили в красном облачке.
Не понимаю, почему Джет счел меня пищей.
У меня в ладони глубокое темное отверстие – такое глубокое, что просматривается клочок белой кости. С третьей попытки – уж очень меня трясло – я взял из раны мазок, чтобы оценить уровень цефалотоксина. Сейчас проводится анализ крови, результаты будут готовы через семьдесят два часа.
От сеанса с перчаткой-каракатицей пришлось отказаться. Мне не по себе, странные ощущения, и весь организм просит сна.
Доктор Эрик Акото, конец записи.
Большая черная птица в лаборатории, большая черная птица сидит на аквариуме, большая черная птица, большие серебряные глаза, смотрит на меня не сводит глаз большие серебряные глаза большой черный джет большие серебряные глаза большой черный джет с серебряными глазами ближе, глаза ближе серебро ближ…
Рука горит, сердце горит, спал 20 ч сплю 20 и больше.
11 вечера, я пришел в себя после ужасной горячки. Просмотрел две последних записи – выглядят бредом. Я весь мокрый от пота, и в голове еще не прояснилось, и, возможно, это от потрясения, или от укуса, или от яда, но я готов поклясться, что в лабораторию залетала галка.
Однако шторы опущены и двери плотно заперты. Галка – серебристо-черная. Гнев обозначается черным и серебристым. Джет давал сигнал: серебристое и черное. Боюсь, я галлюцинировал. Что же это впрыснул мне Джет?
С ладонью ужас что делается. Ранка похожа на воспаленный красный кратер с белыми крупинками кости. Все четыре каракатицы отказываются от корма. Сейчас по дну бака вольно гуляют четыре краба-скрипача, прекрасно себя чувствуют, никто их не тревожит.
Меня не оставляет страшная мысль: что каракатица пила мою кровь.
Анализ на токсин будет готов завтра. Организм требует сна.
Доктор Эрик Акото, конец записи.
Я на ногах, живехонек. Лихорадка прошла. Анализ крови на токсин – результаты противны здравому смыслу sepia officinalis ядовиты. Их слюнные железы заряжены цефалотоксином – веществом, парализующим жертву. Для креветки он смертелен. Для человека безвреден. Меня и раньше кусали каракатицы. В худшем случае действие их слабого яда вызывало зуд на языке. Однако результаты анализа показали отсутствие цефалотоксина. Ни молекулы. Ни следа.
Вместо него присутствует неизвестное мне токсичное соединение. Я твержу себе, что это не выходит из ряда вон. Metasephia pfefferi, каракатица цветистая, вооружена токсином в тысячу раз сильнее цианида. Но у меня sepia officinalis, их единственное оружие – цефалотоксин. Не определив яда, я не могу прибегнуть к противоядию.
Джет снова выскочил из зарослей морской капусты. Меня его игры не радуют. Он напугал меня и зашлепал по стеклу. Он нарочно меня запугивает.
Доктор Эрик Акото, конец записи.
Распространяется действие ранения. На ладони проступили лиловые и зеленоватые синяки. Над прокусом образовалась тонкая белая корочка, которая от прикосновения похрустывает, как обертка леденца. Меня не оставляет лихорадка и сонливость, и никакого желания прибегать к перчатке-каракатице. Как и у каракатиц, по всей видимости: они засели на своих полках, отказываются от корма и почти не обмениваются сигналами. Активность сохраняет только Джет. Он подкрадывается к стенке и сверлит меня взглядом, шлепая по стеклу руками – шлеп-шлеп-шлеп.
Я решил отказаться от решения ни с кем не контактировать и отправил в институт срочное сообщение с результатами анализа крови. Вылупившихся каракатиц выкармливал доктор Кристенсен. Возможно, он сумеет помочь.
Я с нетерпением жду ответа.
Доктор Эрик Акото, конец записи.
Рана разъела всю ладонь. Зеленоватые и пурпурные пятна распространились до суставов пальцев и расплываются дальше.
Большую часть дня провел в жалком состоянии, ковыляя по лаборатории. К счастью, есть основания для оптимизма. Когда мне уже казалось, что эксперимент проваливается, как песок сквозь пальцы, каракатицы на каменных полках зашевелились. Возобновился контакт.
Джет жаждет общения. Он ковром-самолетом парит по аквариуму, высматривает меня и раз за разом повторяет те же три сигнала.
Местоимения мне уже знакомы. Сапфировая окраска, руки к голове. Алая окраска, руки на меня. Я. Ты. Я. Ты.
А вот между ними проявился новый сигнал. Теперь Джет, простирая руки, окрашивается в оранжевый. Я, вооружившись перчаткой-каракатицей, повторил его сигналы в цилиндре, и Джет все продолжает. Совершенно безостановочно.
Сапфировый, оранжевый, алый. Сапфировый-оранжевый-алый. Я-? – Ты. Я-? – Ты.
Это целая фраза. Джет говорит со мной. Что он хочет сказать? Надеюсь, извиняется по-каракатичьи.
Я послал Кристенсену еще одно сообщение. Все еще жду ответа.
Доктор Эрик Акото, конец записи.
Проснулся утром с весьма необычным желанием. Возможно, из-за однообразной диеты – я питаюсь только высокобелковой лапшой, я поймал себя на тревожном ощущении, что биокуполы возбуждают во мне аппетит. Я двадцать четыре года как вегетарианец. Крабовое мясо не должно меня соблазнять.
Рана не заживает. Разноцветные пятна добрались до суставов пальцев. Рост Джета превосходит все ожидания. Его мантия достигла уже 90 см. Если так будет продолжаться и впредь, он окажется самым крупным из известных представителей sepia officinalis. Впрочем, мои мысли заняты непрерывными сигналами.
Сапфировый-оранжевый-алый. Сапфировый-оранжевый-алый. Я-? – Ты. Я-? – Ты.
Стоит закрыть глаза, я вижу только эти цвета.
Во имя эксперимента, ради сохранения здравого рассудка я должен расшифровать его послание.
Доктор Эрик Акото, конец записи.
Я теперь изучаю рану не менее увлеченно, чем своих каракатиц. За ночь на руке от запястья до кончиков пальцев проступило созвездие ярко окрашенных пятен. Корка на ране уплотнилась. Раньше она похрустывала под пальцем, как конфетная обертка, теперь отзывается гулким хлопком. Под ней нарастает давление.
Чтобы ускорить заживление, я залил лабораторную раковину солевым раствором и четырежды в день омываю рану, чтобы насытить кислородом. Кожа на руке становится липкой и склизкой. Ее текстура напоминает жевательную резинку. Я брезгую трогать влажную скользкую кожу, как брезгуют жвачкой из чужого рта.
Джет часами повторяет ту же последовательность сигналов. Сапфировый-оранжевый-алый. Я-? – Ты. Он сводит меня с ума. Совершенно не похож на Хью, Жан-Жака и Дейва – гораздо больше и гораздо умнее, – так что я начинаю сомневаться, действительно ли они братья.
Я сокращаю свои лингвистические исследования и готовлю эксперимент попроще. Из головы не идут биокуполы с крабами-скрипачами.
Кристенсен оглушительно молчит.
Доктор Эрик Акото, конец записи.
В шесть вечера я поддался соблазну. Не стану гордиться тем, что сделал, но противостоять больше не мог. Я выловил из биокупола не четырех, а пять крабов. Один Джету, один Хью, один Жан-Жаку, один Дейву… и один себе.
Я съел краба, наблюдая, как Джет гипнотизирует добычу переливами зеленого. Мерзкий влажный хруст до сих пор терзает меня, как и исцарапавшие горло крошки панциря. Кошмарная трапеза оставила на мне свой след. Когда я запихивал краба в рот, клешня порезала мне нижнюю губу. Она вздулась розовым моллюском, так что я не могу теперь говорить. Пурпурная кровь, пролившаяся из ранки, имела холодный медный вкус, будто мороженое из медных монет.
Этот постыдный голод запятнал важный в других отношениях день. Оранжевая мантия, раскинутые руки, таинственный знак вопроса.
Полагаю, я разгадал загадку.
Сегодня я заманил Джета в цилиндр для наблюдений и предоставил ему выбор. В одной руке я держал краба-скрипача, в другой зеленого краба. Джет без промедления просигналил, которого предпочитает. Он протянул к крабу-скрипачу восемь рук и окрасил мантию в оранжевый. Я поменял крабов местами и повторил вопрос. И снова Джет просигналил оранжевым на краба-скрипача. Оранжевая мантия, протянутые руки. Предпочтение краба-скрипача. Лингвистические толкования многообразны, но Джет мог подразумевать только одно.
Выбор. Потребность. Нужда. Предпочтение. Желание. Вкусно. Хочу.
Все они возможны.
Последовательность сапфирового-оранжевого-алого – простейшая фраза. Эту фразу Джет адресует мне и только мне. «Я выбираю тебя». «Я нуждаюсь в тебе». «Я предпочитаю тебя». «Я хочу тебя». Что он говорит? Чего от меня хочет? Как мне ответить?
Это открытие помогло мне немного отвлечься от раны. В ней что-то слабо шевелится, будто мышцы с чем-то сражаются. День и ночь по стенам металась беззвучная дискотека, но теперь вспышки стали для меня невыносимы. Я выключил проектор, моим глазам нужен отдых. Недавно мой организм возжелал краба. Теперь он жаждет темноты. Мне не нравится, в каком направлении развивается эксперимент.
Доктор Эрик Акото, конец записи.
Джет вырос уже до 120 см – невероятная для sepia officinalis величина. Как я намучился с этим животным. Преднамеренный укус. Неизвестный токсин. Непрестанная охота за мной. Однако именно Джет стремится к взаимодействию. Он скользит по жилому аквариуму, не замечая собратьев и адресуя сигналы мне.
Сапфировый-оранжевый-алый. Я нуждаюсь в тебе. Сапфировый-оранжевый-алый. Я выбираю тебя. Сапфировый-оранжевый-алый. Я хочу тебя. Для чего? Для чего я ему нужен, избран, желанен?
Чую, что в аквариуме назревает бунт. Джет, Хью, Жан-Жак и Дейв восстали против перчатки-каракатицы. Каждое ее появление вызывает гнев: черную мантию, серебристые плавники и мрачное чернильное облако.
С перчаткой-каракатицей для них покончено. А со мной, как видно, нет.
При виде моей прокушенной ладони они собираются вместе и шлепают руками по стеклу. Шлеп-шлеп-шлеп-шлеп. Этот звук сводит меня с ума. Их глаза смотрят диким взглядом, мантии вспыхивают красками, щупальца извиваются морскими змеями.
В шесть вечера мы вместе съели по крабу. Едва стала заживать губа, клешня проткнула мне язык. Я в жалком состоянии: не могу говорить, а рука раскрашена во все цвета радуги.
Доктор Эрик Акото, конец записи.
Обнаружилось предательство. Не дождавшись ответа, я занялся единственным, что оставил мне доктор Кристенсен, – переносным аквариумом, в котором прибыли братья и который он не потрудился забрать с собой. На нем, как на всем имуществе института, есть цифровая метка, различимая в ультрафиолетовом освещении. Я прошелся по поверхности ультрафиолетовым фонариком-карандашиком. И обнаружил серийный номер: 496-28-GD.
Цифры ничего не значат, а вот буквы мне знакомы. Этот аквариум не из отдела биологии моря. И не из океанографического. Он принадлежит Департаменту генетики.
Я переводил взгляд со своей ладони на Джета, а Джет неотрывно смотрел на меня. Сегодня я несколько раз наблюдал гипнотизирующую окраску: зеленые плавники переливались волнами тумана. В аквариуме не было добычи.
Эти переливы направлены на меня, как будто я креветка. Гигантская, двуногая, хрустящая креветка. И он прилагает все усилия, чтобы меня загипнотизировать.
В отчаянии я написал про аквариум-переноску доктору Цукамото. Она работала с Кристенсеном над какой-то темой, о которой не желала рассказывать, и может знать что-то, неизвестное мне. Ответом на мое письмо было молчание.
В лаборатории темно и тихо. Я слышу только журчание воды в баках. Кап-кап-кап-кап прямо по моей протекающей голове, и еще шлепки каракатиц по стеклу. Шлеп-шлеп. Кап-кап. Шлеп-шлеп. Кап-кап. Этому нет конца!
Переносный аквариум меня глубоко обеспокоил. Меня преследуют вопросы и воображаемые ответы. Что это за животное? Кто здесь кого изучает? Что затевал Кристенсен, лично выкармливая для меня каракатиц?
В моей ранке что-то извивается.
Доктор Эрик Акото, конец записи.
Эксперимент рухнул, как песчаный замок под волной прилива. Я ни на чем не могу сосредоточиться и не понимаю, что делать. Снова послал е-мейл доктору Цукамото. И снова без ответа.
Этой ночью я не спал. Каракатицы дремали, а я, сидя на койке, прощупывал рану. Она проступала из темноты сияющим в бездне зверем. Под кожей что-то жидкое, податливое, и окрашенные участки разрослись. Ярко-красный, изумрудно-зеленый, абсолютно-черный и ослепительно-белый.
Кожа пульсирует, ее дергает болью. И мой разум тоже. Я не могу сосредоточиться и не знаю, что делать, и вода кап-кап-капает, и шлепает стекло, и Джет не сводит глаз, и вспыхивает красками, и рука моя тоже светится, и ум вспыхивает, и все тело у меня мятое, как жевательная резинка.
Я с пугающей скоростью поедаю крабов и не могу остановиться.
Доктор Эрик Акото, конец записи.
Джет пронял меня своими переливами. Он переливался зеленым, как полярное сияние, и, уверен, я поддался гипнозу. Помню только, что окаменел, как коралл, засмотревшись в аквариум, а потом вдруг стало темно. Через два часа я очнулся на полу – два часа пропали для меня безвозвратно. Как еще можно объяснить случившееся после?
В шесть часов я, бросив им трех крабов, поддался непреодолимому порыву. Я погрузил раненую руку в воду, предлагая им меня укусить. Каракатицы сорвались с уступов, не замечая крабов – ринулись прямиком к моей руке.
Я впервые видел такую суматоху в аквариуме. Каракатицы разразились какофонией сигналов, их кожа вспыхивала всеми цветами радуги. Моя рана их околдовала, заворожила. Они вели себя так, словно я один из них.
Когда Джет обхватил руками мою ладонь, я замер парализованной креветкой. Но не ощутил ни укуса, ни боли. Прежде всего он исследовал мою шевелящуюся рану. Потом обвил меня руками. Его кожа загорелась ярко-розовым, над глазами вспыхивала белая полоса. Наши тела слились в радости, и мои страхи растворились в волнах любви.
Вырвавшись наконец из транса, я выхватил руку из воды, схватился за скальпель и сделал срез с кончика пальца. Из ранки проступила голубая кровь. Это темно-голубая кровь sepia officinalis.
Микроскоп не оставил и тени сомнения. Срез кожи в окуляре пестрит пигментными клетками, отчасти вполне зрелыми, отчасти полусформировавшимися – целая галактика хроматофор. Моя кожа ожила и наливается красками. Я уже сливаюсь с лабораторией. Стоит подольше задержать руку на какой-то поверхности, кожа меняет цвет. Перенимает окраску стола или кресла, так что я едва могу разглядеть собственные пальцы.
Что сотворил Кристенсен с Джетом? Что Джет сотворил со мной?
Не сомневаюсь, что мои сообщения о ходе эксперимента только позабавили Кристенсена. Почему не отвечает доктор Цукамото? Не об этой ли работе Кристенсена она не желала рассказывать? Об этом я не решаюсь думать, потому что боюсь, это разобьет мне сердце.
Не стану больше кормить Кристенсена. Чтобы он ни сделал, что бы ни задумал, какой бы эксперимент ни вылупился в этой лаборатории, он над ним не властен. От меня он ничего не добьется.
Обратно он получит свою каракатицу только через мой труп.
Доктор Эрик Акото, конец записи.
Ладонь моя стала невидимкой. Стоит приложить ее к любой поверхности, она повторяет цвета, отражает все, к чему прикоснусь. Я не контролирую этого камуфляжа. Я сам себя теряю в этой лаборатории.
Но это не все. Корка на ладони отслоилась. Теперь над раной сетчатая ткань наподобие перфорированного стекла. Я заглядывал под нее. В окошке раны видны грушевидные мешки.
Я беременен.
Это шевеление под кожей. Тяга к крабам. Соленая вода, омывающая и питающая кислородом рану. Я, сам того не зная, усердно вынашивал яйца.
Биологически это невозможно. Но генетически, вынужден я теперь признать, вероятно.
Невольно возвращаюсь мыслями к той вспышке Джета при кормлении. Паника, кровь, укус. Я дал ему достаточно времени, чтобы запустить клюв мне в ладонь. Достаточно времени, чтобы ввести в рану свой гектокотиль. Достаточно времени, чтобы впрыснуть липкие сперматофоры в глубину раны.
В мозгу кишат вопросы без ответов. Возможно ли, что Джет – гермафродит? Что его сперма заранее была оплодотворена? Что впрыснутый им токсин имеет генетическую природу?
Что за безбожную игру ведет доктор Кристенсен?
Я содрогаюсь, вспоминая вопрос Цукамото. Зачем она спросила, хочу ли я детей? Я в клочья изорвал ее открытку с котом. Каждая новая мысль мучительнее прежних.
Пока я остаюсь в лаборатории, тщетно было бы искать ответы. Ключи к ним у Кристенсена, и дверь крепко заперта. Моя светлая лаборатория теперь – тюремная камера, к этому придется привыкать. И готовиться прожить жизнь за решеткой, потому что когда увижу Кристенсена, я его убью.
Сегодня целый день провел, погрузив руку в аквариум. Джет, Хью, Жан-Жак и Дейв по очереди овевали рану взмахами рук – щекотными поцелуями насыщали яйца кислородом. Моя переливающаяся рука говорит с ними, сигналит помимо моей воли. Не знаю, что она говорит. Братья вспыхивают розовым, предвкушая грядущее событие.
Я добрался до последнего биокупола. У меня кончаются крабы. Скоро мне будет не прокормить столько ртов, и я не знаю, что делать.
Доктор Эрик Акото, конец записи.
Я родил.
В пять утра новорожденные стали толкаться в сеть. Моя плоть лопнула, как кожица окорока под ножом, рана открылась, и из моей ладони хлынула новая жизнь. Я поспешил опустить руку в аквариум. Вода полыхнула красками.
Дети слишком шустры и многочисленны, не пересчитать. Вероятно, более сотни. Сто сыновей и дочерей осветили аквариум праздничной иллюминацией.
Хью, Жан-Жак и Дейв прикрывают выводок окрашенными в розовый мантиями. Я разделяю их радость.
Но Джет…
Джет поделился со мной не одной только радостью.
Когда моя темно-голубая кровь перестала течь, я забрался прямо в бак. Холодная вода наполнила меня восхищением. Я был в ней как дома. Джет потянул меня к каменной полке и стал гипнотизировать переливами цветов. Когда его руки проникли в родовое отверстие, я мгновенно поддался его чарам.
Я закрыл глаза, и мы слились воедино.
И барьеры рухнули.
Я погружался в бездну, беззвучно переворачиваясь в бесконечном падении, непроницаемая чернота поглощала мое невесомое тело. Она была так черна, что я умер.
Далекие как звезды искорки разгорались в бездне. Они мчались навстречу, разрастались, взрывались фейерверком в черном ночном небе. А потом меня, как водой, залило светом.
Сигналы, последовательности, азбука цветов – они врывались мне в жилы, горели и жгли огнем. И я, хотя еще не мог говорить, понял.
Миллиарды умов не додумались бы до того, что видел я. Я видел свет глазами каракатиц. Я видел тайны моря.
Его не ведающая бога сила текла в равновесии, в дикой, первобытной красоте… Институт не узнает от меня, что я видел. Я не доверю знания этому дневнику. Им не воспользуется доктор Кристенсен, как и, упаси боже, Цукамото. Откровение Джета будет светить мне – и только мне.
Но того, кто прочтет этот дневник, предостерегаю!
Море – не система. Это не скопление химических веществ, не простой бесформенный суп. Море живое. Живое как вы и я, как все сущее на нашей светлой голубой планете. Оно мыслит, оно дышит, оно питает и губит. И все, живущее в нем, священно.
И оно устало от нас. Так устало…
Скоро море вернет себе власть над нашим миром, древнюю власть, которую уступило три миллиарда лет назад. Большие волны, подтачивающие берега, будут наступать, расти, вгрызаться в камень. Суша падет. Приливы станут все выше. Все будет рушиться, уходить в воду.
Меня известили, что великий день близится.
Джет не ищет моих знаний. Мы ему не интересны. Он говорит о новых владениях. Он говорит о свободе.
Он спрашивал, почему так отличается от своих братьев. Он спрашивал, зачем так многим пришлось умереть ради создания его. Он спрашивал, куда ушло море и зачем его переместили. И спрашивал, почему он не свободен. Я не мог ему ответить.
И напоследок он открыл мне смысл своего послания. Сапфирового-оранжевого-алого. Я тебя избрал… ты мне нужен… я тебя хочу… Я ошибался. Как я ошибался! Он не то говорил.
– Я – это ты, – говорил Джет. – Я – это ты. Я – ты… Я – ты… Я – ты…
Доктор Эрик Акото, конец записи.
Мои краски блекнут. Биение сердца замедляется. Снижается чувствительность. Каракатицы после родов умирают, чтобы истлеть на морском дне. По-видимому, такова и моя судьба.
Конечности кажутся мне мягкими как воск. В лаборатории поселился горьковатый запах. Я гнию изнутри, но не отдам себя даром. Мне не знать покоя, пока я не доведу дела до конца.
Я отключил электропитание и открыл краны. Я сидел в темноте, слушая, как вода плещет о стены, растекается по углам, поднимается вверх. Сточная система находится в состоянии равновесия. Открытый сток позволит каракатицам проскользнуть в него, но не позволит уйти всей воде. Они уйдут, когда захотят. Трубы из лаборатории выведены в ливневую канализацию. Они с дождевой водой проникнут в бассейн реки Мидуэй и свободно попадут в море.
Прежде чем приступить к этой записи, я пожарным топориком пробил их аквариум. Уровень воды сравнялся с верхом баков, достает мне до груди. Едва раскололось стекло, новорожденные искрами метнулись в лабораторию. Теперь их баюкают Хью, Жан-Жак и Дейв. Джет со своей каменной полки сигналит им распоряжения.
Когда я попрощался с Джетом, он обнял мою рану. Я засветился в ответ переливам его красок. Он сознает, что я угасаю. И знает, что я продолжу жить в его крови, в крови его выводка. Сапфировый, оранжевый, алый – сигналит он. Сапфировый-оранжевый-алый. Я – это ты. Я – это ты.
Здесь холодно. Сознание угасает. Пора мне лечь рядом с моими родными. Я не пропаду даром. Моя плоть будет кормить выводок, пока они не соберутся уйти. До того они примут мою жертву. А после будут свободны.
Сто каракатиц сияют подо мной, как созвездия, в холодной темной воде. Может быть, я никогда не увижу солнца, зато несу в себе звезды. Все, что было любимо, затеряется в морях. Все, что было любимо, потеряно.
Ничто не останется заперто в лаборатории.