Непроглядно-темным утром, когда ночь еще не сбросила своего плаща, открылась передняя дверь в тупиковом конце Силвервид-роуд. Выдыхая белую морозную пудру, из дома номер 41 показался Лео Харбинджер с последним рюкзаком на плече. Открыв багажник своего «ауди Q7», он втиснул рюкзак в промежуток между чемоданами и обернулся к дому, из которого так рвался сбежать. Его круглое как луна лицо стянулось к середине. Какого черта, – вскипел Лео, – она там делает?

Он смотрел, как загорается и гаснет свет, как мигают в темноте окна. Силуэт жены плясал из комнаты в комнату, проверяя, перепроверяя, переперепроверяя…

Лео открыл дверцу машины, упал на пассажирское место и бросил взгляд на часы на панели: 4:49. Сколько раз ей повторять? Выезжаем в 4:30. Проскочим пораньше, до пробок, и к полудню будем уже подъезжать к Шотландии.

Лео сквозь свое отражение в ветровом стекле устремил взгляд в каньон Силвервид-роуд. Зубы псевдотюдоровских домиков чернели, сливаясь с бессолнечным утром. Он привык видеть в каркасных балках железные решетки, а в соседях – безымянных пленников пригородной тюрьмы. Сразу за домом 41 начинался лес. Харбинджеры покупали его с мыслью жить ближе к природе. А вышло, что лес отбрасывал на дом вечную тень, его сплетенные ветви когтили крышу.

Лео чувствовал под курткой твердое ребро одноразового мобильника. В голове темнело при мысли о светлом будущем. Последний рывок. Последний рывок, и все позади: работа в агентстве недвижимости, бессмысленное вращение жерновов, сырые, маслянистые зимние рассветы. Он воображал себя на золотом пляже: сияет солнышко, плещут волны, он тихо постанывает, когда она…

Хлопнула автомобильная дверца.

– Прости, пожалуйста…

Взъерошенная, запыхавшаяся, сознающая, что опаздывает, Пиппа Харбинджер забралась в водительское кресло. Она поерзала, усаживаясь за руль, уронила ключ зажигания под педали, ругнулась, нагнулась, подхватила ключ, нечаянно включила дворники, по ошибке включила индикаторы, открыла и закрыла окна, снова выругалась, включила зажигание, защелкнула ремень безопасности, ударила по газам и рванула вперед.

Кода «ауди» заглох на дорожке, Пиппа, повернувшись к мужу, неуверенно улыбнулась.

– Ничего, – сказал Лео, – До Шотландии в крайнем случае и пешком дойдем.

– Пожалуйста, прости, – повторила Пиппа. Она стянула черные волосы в конский хвост и заново завела мотор. Лео утонул в кресле. Машина проползла гравийную дорожку и покатила по Силвервид-роуд.

Пока Пиппа разглядывала в зеркало заднего вида свой удаляющийся дом, через дорогу метнулась лисица. «Ауди» свернул на Валериан-вэй, и старый мир исчез из виду, скрылся в пасти новехонького начала.

Луна таяла в отблесках проступающей на небе зари, пылинками меркли звезды. Лео возился с радио, Пиппа выезжала на М2. Ее внимание уплыло, мыслями она возвратилась к началу сентября, к неожиданному объявлению мужа. Он, впервые за много месяцев пораньше вернувшись с работы, вручил ей за ужином дорожную карту и предложил развернуть. На карте он толстым черным маркером надписал: «Счастливая десятка!». Она выслушала описание пятидневного тура на «крайний север Шотландии» в честь десятой годовщины их свадьбы: восхождения на Мунро с заходами в таинственные ущелья, плеск волн на белых песчаных пляжах. У нее в памяти засела необычная для него поэтическая фраза: «Мы затеряемся в одиночестве…»

Красивый жест застал Пиппу врасплох. К прошлой годовщине Лео наспех купил букетик в местном магазинчике – уже к утру гвоздики завяли. Может, их шаткий брак был не так безнадежен, как ей казалось? Может, Шотландия обозначит новое начало? Вдохновленная поездкой Пиппа выложила дорожную карту Лео в Интернет и начала вести обратный отсчет в соцсетях.

Еще три ночи… Еще две ночи… Одна ночь. Ни одной.

Пиппа очнулась от заблудившихся мыслей. На капот надвигалась черная масса.

– Тормоз! – вскрикнул, съежившись на сиденье, Лео.

Кузов грузовика стеной перегородил дорогу. Пиппа ударила по тормозам. «Ауди» под вопли гудков качнулся и нервно вильнул.

– Извини, пожалуйста, – Пиппа крепче ухватилась за руль.

Лео, перегнувшись к ней, хлопнул по аварийным огням.

– Сворачивай, – сказал он, кивнув на обочину. – Я поведу – пока ты нас обоих не угробила.

Менялись радиостанции разных графств – Харбинджеры продвигались на север. Через шесть часов они пересекли границу, оставив Англию за спиной. Лео свернул к станции обслуживания «Гретна Грин». Пиппа заняла очередь в «Старбакс», а Лео исчез в туалете.

В дальней кабинке, укрывшись от чужих глаз, он достал из потайного кармана куртки «нокию». Снял ботинок и нащупал скрытую в носке симку. Вставил ее на место, включил телефон и набрал сообщение:

«почти на месте моя КШ последний рывок. телефон выброси х…»

Мгновенный ответ отозвался приливом крови в паху.

Лео сломал симку, смыл ее в унитаз, а «нокию» бросил в мусорное ведро. Вернувшись в машину к Пиппе, он открыл припасенную в бардачке бутылочку «Гленфиддича».

– Напоследок можешь ты повести, – сказал он, подливая виски в стаканчик кофе навынос.

– Да ведь ехать еще шесть часов, – запротестовала Пиппа. – Мы договорились меняться два через два.

Ее никто не услышал. Через полчаса Лео был слишком пьян, чтобы сесть за руль.

Поздно вечером добравшись до Лохинвера – рыбацкой деревушки у подножия изогнутой брови хребта, Лео был так пьян, что, открыв дверь «пастушеской хижины», рухнул на кровать, раскинув руки, и отрубился. Пиппа в одиночестве грелась у огня. «В Южном графстве в это время года никого, – говорил он. – Никто и ничто нас не потревожит». Пока что, подумалось Пиппе, его не тревожит даже ее благополучие.

Под потрескивающими поленьями светились угли. Пиппа засмотрелась на огонь. Были времена, когда их брак казался бесконечным праздником, когда они опьяняли друг друга адреналином. Каякинг в фьордах Кенай, парашютные прыжки на Фиджи, сноуборд в Альпах. И Боливия, боже, Боливия… Пиппа поморщилась, припоминая медовый месяц. У подножия Сахамы их застала пыльная буря, затянула тропу к вершине, они заблудились, бредили, изнемогали от жажды. Медовый месяц потерпел крах в предместьях Ла-Пасы, унес их в больницу с забитыми песком легкими. Пиппа так перетрусила, что, едва вернувшись на Силвервид, застраховала свою жизнь. Лео обещал тоже застраховаться, да что-то все забывал.

Медовый месяц не удался, зато было приключение. А теперь поездка в Теско почиталась за увеселительную. Теперь она почти не видела мужа – агент по недвижимости вечно задерживается на работе. Ее удачная карьера инженера-геолога стала поводом для отчуждения: Лео обижался, что она в семье главный кормилец, хотя охотно тратил ее деньги.

Она покосилась на Лео, морской звездой раскинувшегося на кровати, и снова отвернулась к огню. В голове мелькнула мысль о разводе. Одна последняя попытка. Может, еще удастся раздуть огонь. Может, завтра под золой затеплится жар. Она свернулась на кровати рядом с мужем. Луноликий Лео храпел как кабан.

Следующие несколько дней Лео, отмечавший достопримечательности на потрепанной дорожной карте, превратил в погоню за видами. Пиппа, предвкушавшая неторопливые прогулки и уютные пабы, волоча ноги, таскалась за мужем – их поездка обернулась гонкой по пустынным местам. Они взяли лодочную прогулку на островок Ханда, где когда-то хоронили умерших, спасая тела от рыскавших на большой земле волков. Они осмотрели рыбные фермы залива Бэдколл, видели, как река лениво тянется под Лаксфордским мостом. Они делали то, осматривали это. Ходили пешком. Лео рвался вперед, Пиппа тащилась за ним. Их маршрут как бы повторял ход их брака. Надежды на примирение таяли в ней с каждым шагом.

Одолев дюны Сэндвудской бухты и взойдя на пик Гнева, где волны разбивались в дым над высокими черными утесами, они укрылись от шторма в своей пастушьей хижине. В ту ночь ей приснились белые облачка чаек под низким октябрьским солнцем. Чайки с криком бросались на кулаки волн, разбивались в пыль.

На третий день Харбинджеры двинулись в глубь материка, на Бен-Хоуп – самый северный пик Мунро, славящийся видами на унылые дикие земли Флоу. Здесь, уверял Лео, они с утра пройдутся к вершине, а потом пообедают в гостинице Танджа.

Пока их «ауди» вилял по все более узким дорогам, над равниной плавником всплывающего горбача проступал клин Бен-Хоупа. Одинокий отрог Мунро внушительной высоты в 3000 футов царил над северными землями – каменная крепость с двумя низкими гребнями и башней на вершине, местные прозвали ее Замком Друидов. Репутация у вершины была столь же грозной, как у придавленных ею верховых болот. Это здесь, на вершине, кельты когда-то чтили своих мертвых жертвоприношениями, бросая в погребальный костер вопящих людей. Говорили, что сожженные жертвы горным богам восстают из пепла.

Лео заехал на пустую стоянку, остановившись поближе к единственному ориентиру. На деревянном указателе значилось: «Подъем на Бен-Хоуп», стрелка указывала на крутую каменистую тропку к вершине. Пока Пиппа собирала рюкзак, Лео открыл багажник. Ночью окна дрожали от штормового ветра, а теперь тучи поредели, сложились светлыми ступенями на голубом как лед небе. С Атлантики несло пронзительным холодом.

Пиппа, пока муж отвлекся, достала открытку, надписанную накануне вечером в ванной. Толстым розовым фломастером она вывела пушистые буквы: «Я тебя увидела, я тебя узнала, я тебя полюбила, я тебя получила!». Услышав шаги мужа, она поспешно сунула открытку в карман анорака и застегнула молнию. Обогнув деревянный указатель, Харбинджеры начали подъем по тропе.

Лео ломился вперед, то и дело оставляя жену далеко позади, и, обернувшись, выкрикивал ободряющие слова, которые уносил ветер. Пиппа поднималась по заросшему жесткой травой склону, и не думая гнаться за его семимильными шагами. Она любовалась расходящимися от тропы расщелинами и клыками скал под собой.

Лео выбрался на плоскую вершину. Пиппа отстала. Над вершиной Бен-Хоупа поднимался из груды каменных глыб тройной пик. Лео, выравнивая дыхание, обводил взглядом панораму – вид, изученный им сотни раз под всеми возможными углами.

За северным гребнем растекалась пустыня: пики, горные озерца в складках местности – и все это в серебристой горсти Атлантики. На вершине, как он и предвидел, было пусто. И на пустошах внизу на много миль не видно ни человека, ни здания, ни автомобиля. Ветер раздувал анорак Лео, вылепливая из него бугры и складки.

Он шагнул к северному утесу Бен-Хоупа, своими туристическими ботинками прощупывая самый край обрыва. По каменной стене сползло облачко пыли. На вершине, взбудораженная, хотя и запыхавшаяся, появилась Пиппа.

Лео осторожно отступил, достал телефон и пошел навстречу жене. Пиппа, упершись ладонями в бедра и наклонив голову, переводила дыхание.

– Давай, – сказал Лео, – сделаем селфи.

Он твердой рукой обнял жену, поднял телефон и наклонился, чтобы попасть в кадр. Харбинджеры старательно улыбнулись на фоне диких скал и неба. Щелкнула кнопка. Вымученная улыбка Пиппы растаяла в усталой гримасе. Лео проверил снимок и спрятал телефон в карман.

– Посмотри отсюда, – позвал он, вернувшись к обрыву. – Лучший вид с вершины. Даже Оркнеи видны.

– Ради бога, Лео, – выговорила Пиппа, – что за гонка? Дай хоть дух перевести.

– Что, страшно, трусишка? – поддразнил ее Лео. – Трусишка, трусишка…

Пиппа, закатив глаза, поплелась к обрыву в надежде, что муж на этом угомонится. Впервые за всю поездку Лео оказался позади, уговаривая жену подойти поближе. Шутливое «трусишка» не сходило у него с языка.

Пиппа, нетвердо держась на склоне, рассматривала панораму. Лео протянул руки, круглое лицо застыло. Завороженная видом Пиппа дернула молнию кармана на красной куртке. Самая подходящая минута, чтобы вручить открытку.

Без единого слова, даже не попрощавшись, Лео столкнул Пиппу с гребня Бен-Хоуп.

Когда ноги поехали по влажным черным камням, Пиппа вцепилась в рукав его анорака. В ужасе от неожиданного прикосновения, Лео стал отдирать впившиеся в вздувающийся рукав пальцы.

Она нога скользила по камню, другая зависла над пропастью, тело клонилось, сдаваясь земному притяжению, и тут Пиппа издала яростный вопль – такой свирепый и пронзительный, что он пронзил вершину и его впитали стены Замка Друидов.

Пробужденный этим звуком, северный гребень встрепенулся.

Очнулась, чтобы принять жертву, древняя, невидимая сила. В каждом валуне, камешке, в осколках щебня и вечной пыли хранились мучения, боль, память. Вершина поглотила вопль Пиппы.

Отдирая от себя пальцы жены, Лео, которому в фантазиях представлялась покорная немая смерть, сам не зная зачем, повторил с ледяной издевкой ее слова:

– Прости, пожалуйста, – сказал Лео.

Ни капли искренности в этих словах не было.

Он проводил взглядом падающее тело. Пиппа бешено размахивала руками, пинала ветер. Выплеск адреналина замедлил время и движение. На миг ему показалось, что Пиппа с воем взмыла вверх, к нему – змеились черные волосы, горели белые глаза, из разинутого рта рвался крик.

Ближе, ближе. Вот уже можно поцеловать…

Клык скалы перехватил ее. Тело словно переломилось углом, и Пиппа, канув в пропасть, разбилась о камни.

Лео с обрыва взглянул на облепившую стены Замка Друидов красную пыль. Он выждал три минуты – не продолжатся ли крики – и отступил к тройному пику, чтобы перевести дыхание. Одернув рукав, в складке которого задержался призрак ее пальцев, включил аварийный маячок.

Когда, рассекая тучи черными лопастями винта, показался вертолет береговой охраны, Лео замахал ему с вершины. И принялся репетировать одышку, выгоняя воздух из легких, повторяя шаги из учебного ролика в Интернете: «Простой способ заплакать по заказу». Он медленно, цинично вынуждал себя захлебнуться слезами.

Не считая рукава, все прошло, как ему мечталось.

В голой серой допросной он лил крокодиловы слезы перед двумя кивающими следователями.

– Я мог бы ее спасти, – повторял он; на круглом лице застыла маска отчаяния. Он сам отдал полиции Хайленда свой телефон, передал эксперту ключи от машины, предложил одежду, в которой поднимался на вершину. Между приступами рыданий он, холодно сознавая, что свидетелей не было, разворачивал историю напрасного подвига: Пиппа подошла к обрыву, поскользнулась на мокрых камнях, он протянул руку, она не удержалась, сорвалась в темноту. Как она кричала, как кричала…

Оставшись один в допросной на время перерыва, Лео ловил обрывки разговоров за стеной, в коридоре. Два старых сыщика, молча кивавших его рассказу, ни с того ни с сего затянули песню. Их сразу поддержали другие – как нарочно, чтобы он подслушал. Лео душил смех, но в животе что-то сжималось, когда, набирая силу, повторился заупокойный напев…

Когда они вернулись, Лео съежился, не зная, как понять их немигающие взгляды, в которых подозрение мешалось с уверенностью, будто и у них есть секрет.

– Еще одну забрал Замок Друидов, – хором проговорили они. – Еще одну забрал Замок Друидов.

После того, как вскрытие не обнаружило ничего подозрительного, полиция Хайленда приняла представленную версию. Селфи с улыбками за минуту до падения, поход в честь годовщины свадьбы, скользкая после вчерашней грозы скала… полиция признала смерть от несчастного случая.

Перед отъездом Лео из Сазерленда следователь вручил Лео открытку, найденную в анораке Пиппы, и он, благодарно всхлипнув, взял. Лео едва верил своей удаче – так кстати пришелся жест жены. Идеальное убийство под видом романтической трагедии, убитый горем муж, гибель жены в годовщину свадьбы… Когда он читал открытку, все в нем так и плясало. «Я тебя увидела, я тебя узнала, я тебя полюбила, я тебя получила…»

Возвращаясь на Силвервид-роуд, наслаждаясь полной свободой в своем «ауди», Лео остановился на станции обслуживания «Гретна Грин» и зачем-то заказал два кофе. Он выбросил лишний стаканчик в мусорный бак на стоянке. С М6 на М2 – в обретенной Лео свободе пробивалось нарастающее беспокойство: ее присутствие ощущалось в машине, провожая его всю дорогу домой.

Он украдкой поглядывал на пассажирское кресло – там, где сидела Пиппа, на обивке скопилась пыль.

В утро похорон Лео сбежал по лестнице, насвистывая Free Fallin’ Тома Петти[12]. Он поджарил себе завтрак. Ужас мешался с облегчением, страдание с восторгом. Ужас перед друзьями и родными Пиппы. Облегчение, что это станет его последним публичным выступлением. Страдание, что придется изображать любовь. Восторг от маячившего впереди богатства: пятьсот тысяч фунтов страховки и новая безоблачная жизнь.

Съев завтрак, Лео рыгнул и полез в холодильник. Откупорил бутылку воды и залил в себя литр одним непрерывным глотком. Потратив столько фальшивых слез, рассудил Лео, нужно пополнить запас жидкости.

В ожидании катафалка он поправлял галстук перед зеркалом и восхищался покроем траурного костюма от Армани. Взгляд его все тянулся к открытке Пиппы, которая, покрытая ламинатом и оправленная в рамку, заняла почетное место на каминной полочке. Ее смерть и его очевидная каждому невиновность.

Наверху, запершись в ванной, Лео сдвинул панель под раковиной и включил новый одноразовый телефон. На экране загорелось сообщение:

«Скучаю хочу тебя, долго ли еще? Целую КШ ххх».

Пока он набирал ответ, в дверь печально постучали. Лео часто задышал, нагоняя фальшивые слезы. Вскоре в гостиной стало черно от траурных платьев; каждый тихо вздыхал перед ламинированной открыткой. В одиннадцать, когда отъехавший кортеж миновал мемориал с цветами, Лео выглянул в окно похоронной машины. С мигающего фонаря на него смотрела галка. От блеска серебряных глаз Лео пробрал озноб, словно из сердца выкрали удар. Хлопнув крыльями и вскрикнув «ак-ак», галка взмыла над Силвервид-роуд. Она медленно закружила над ползущим кортежем, бросив тень на катафалк Пиппы.

Час, который заняла служба в часовне крематория, показался бесконечным. Лео успел сочинить только половину речи и потому обдуманно прервался на середине, заглушив плач все той же песней Тома Петти – выбранной якобы в память об их первом общем парашютном прыжке. Пиппа эту песню терпеть не могла.

Когда закрылись створки и гроб Пиппы ушел вниз, сквозь Adagietto Малера пробилось и все громче зазвучало в голове:

«Старик Бен-Хоб девчонку забрал, ох, плачь не плачь, богл свое не вернет…»

Чтобы сжечь Пиппу Харбинджер, понадобилось шесть часов. Техник, полагавший, что хватит и часа, в изумлении таращил глаза. Он все проверял поддув и температурный режим, поглядывал на часы и все больше дивился ее упорству.

Тело было словно каменное.

Словно она не желала уходить.

– Когда мы от нее избавимся?

– Нельзя ли просто порадоваться, Шина? Мы после Шотландии еще ни разу не виделись.

– А с похорон пять недель прошло. Почему она еще здесь? Мне все кажется, будто нас тут трое.

– Ты серьезно? – рассмеялся Лео. – Ревнуешь к урне? Это просто кости в банке.

Он налил себе бокал «Вдовы Клико» и бросил взгляд на урну на каминной полке. Сумрачный синий, белые силуэты гор. Лео лично выбирал урну – еще один трогательный штрих на случай визита родственников. Это, скажет он, память о катании в Альпах. Посылая заказ граверу, Лео подробно описал зубчатый гребень Бен-Хоупа. Урна не была памятью о Пиппе. Она была напоминалкой для него. Не ошибиться.

– Лишь бы она не отправилась с нами в Австралию, Лео! Когда придут деньги?

– Я послал заявку после кремации. Потерпи, Королева Шина[13]! Терпение!

– Терпение? Я целую вечность добивалась, чтобы ты показал себя мужчиной и сбыл ее с рук.

Лео заглянул в ее темные миндалевидные глаза. Еще раскрасневшаяся после секса на диване, в измявшемся новеньком пурпурном платье; со времени их последнего свидания Шина переменила прическу – теперь на голове блестело, как лакрица, квадратное каре.

– А что было делать? Спихнуть ее с Бен-Хоуп и тут же бросаться к телефону, требовать страховку? Я не так глуп, Шина. Будем держаться плана, выждем – еще не хватало, чтобы полиция взялась вынюхивать.

– С какой стати? Ты невиновен.

– Уж это точно, – засмеялся Лео. – Те чудаки из Хайлендской полиции вообразили, будто ее убила гора. Ты не поверишь. Бен-Хоуп у них что-то вроде злого идола – они о нем даже песни поют. Как там было? «Плачь не плачь, богл свое возьмет»…

Шина схватилась за телефон – гуглить.

– Богл, – прочитала она. – Дух, внушает страх и отвращение. – Она хмуро покосилась на урну Пиппы. – Что до отвращения, это верно.

Лео игриво пощекотал ей ляжку в надежде переключить внимание на себя. И склонился для поцелуя – сначала нежного, потом влажного, жадного. Урна смотрела на трепет их губ. Шина, разорвав поцелуй, хлебнула шампанского.

– Честное слово, эта штука на меня смотрит. – Шина опять обернулась к урне. – Мог бы хоть песком ее набить. Ей здесь делать нечего.

– А если ее родители вздумают развеять прах?

– Устрой барбекю и прибереги несколько угольков. Кто узнает?

Лео закатил глаза. Они шесть месяцев готовили кончину Пиппы. Одноразовые телефоны, симки, тайные встречи после работы. Шина учила его плакать по заказу. Это Шина – не Лео – открыла Бен-Хоуп: далекий, опасный, с богатой и соблазнительной историей трагических падений – он растопил их заскорузлые сердца надеждой.

– Ее нет, Шина. Оставь ее в покое.

Шина, сбросив туфли на каблуках, босиком прошлепала к каминной полке. Схватив урну и повернувшись к Лео, она перебросила ее с руки на руку, словно готовилась раскатать ком теста.

– Шина, прошу тебя! – со смешком взмолился Лео.

Она послала ему воздушный поцелуй и подбросила урну. Сделала вид, будто не собирается ловить, подхватила только у колена.

– Упс!

– Серьезно говорю, Шина, – уже без улыбки, твердо произнес Лео. – Поставь на место.

Зажав урну, как мяч для регби, под мышкой, Шина шагнула к кофейному столику, сделала последний глоток шампанского и вытряхнула на язык последние капли. Подмигнув Лео, она развернулась и просеменила обратно к полке.

– Спорим, ты и не знал, что я когда-то была мажореткой.

– Я сказал, поставь…

Шина у него на глазах подбросила урну в воздух. Ударившись в потолок, задребезжала крышка. Он проследил глазами переворачивающийся в падении сосуд. Шина завертелась в одних чулках, всплеснула черным каре, раскинула руки.

От зловещего треска гостиная замерла.

Шина, потеряв равновесие, выпучила глаза, зажала рот ладонью, душа смех. По плитке у камина рассыпалась костяная пудра. Облачком дыма. От удара поднялась пыль. Керамическая урна разбилась надвое. Лео в тумане блестящих пылинок сорвался с дивана.

– Не смешно, – сказал он, сгребая прах. – Она обошлась мне в 600 фунтов.

– Купишь другую, – передернула плечами Шина. – Оплатишь, когда придут деньги по страховке.

Лео пересыпал Пиппу в разбитую урну. Пристроил черепки на полку над камином и попробовал соединить, будто разбитое яйцо.

– Где у тебя пылесос? – откашливаясь от пыли, спросила Шина.

– Завтра с ней разберусь, – сказал Лео, оставив разбитую урну над камином. – Давай в постель. Хочу повеселиться.

Когда они затопали по лестнице в спальню, в гостиной поднялось облачко пыли. Оно в сверкающей тишине переплыло за порог и тенью двинулось по их следам. Закружив в темноте, прах зашелестел, зашептал, наталкиваясь на стены. Ты что натворил, девчонку убил, плачь не плачь, богл свое возьмет…

Лео проснулся в десять утра с жутким похмельем. Он застонал в подушку, протер слипшиеся глаза и приподнял голову. Отгороженная от солнца спальня была темнее золы: свет выключен, шторы задернуты.

Шина, обвившаяся вокруг него, когда они задремали после неловкого пьяного секса, спала на боку, отвернувшись к тумбочке. Лео игриво ткнул ее пальцем.

Шина не отозвалась. Лео подвинул свою подушку, дивясь, как неудобно она спит. Коротенькие, накрашенные вишневым лаком пальцы ног торчали с краю кровати. От ступней Лео проследил хребет укутанных одеялом ног. Тело Шины перегнулось, ноги застыли в положении часовых стрелок, указывающих на 9:45. Лео придвинулся, ткнулся носом ей в затылок. Духи выветрились, как и ее знакомый запах.

– Я умираю от голода, – выдохнул он ей в каре. – Когда собираешься приготовить мне завтрак?

Лео ждал ответа. В голове стучало после шампанского. Обиженный невниманием, он дважды хлопнул в ладоши и придвинулся, чтобы пощекотать. «Это ее поднимет. Поднимет…» Плоть прижалась к плоти. Лео вздрогнул, беспокойно отдернул руку.

Кожа Шины была тверда и холодна как мрамор. Где ее сердце? Где желанные объятия? Лео в сумраке спальни сорвал одеяло.

Шина лежала неподвижно, изломившись углом – окоченевшие ноги торчали приоткрытым лезвием складного ножа. Позвонки на спине выпятились, вздулись под кожей костяшками кулака. Полускрытое черным каре лицо смотрело на тумбочку и стакан воды под лампой.

– Шина?

Лео придвинулся, просунул руку ей под подушку. Глухо хрустнули трущиеся друг о друга шейные позвонки. Голова на подушке медленно перекатилась. Лео ударился об изголовье.

Лицо Шины застыло серой каменной маской. Мягкие, полные губы истончились, изменили форму, стянулись в кружок вокруг провала рта. Лицо замерло в безмолвном крике.

Прижавшись к изголовью, обхватив колени, Лео ощутил, что его затягивает в яму ее рта. От быстрого снижения екнуло в животе. «Это падение во сне, я не проснулся, не проснулся…»

Лео встряхнулся, отлепился от доски изголовья и прижался головой к груди Шины. Он отчаянно ловил биение сердца, мраморная кожа холодила ему ухо. Услышал он только толчки собственного пульса.

При виде вишневых ноготков на ее ногах Лео ощутил, как по пробору течет струйка – ее ползучий топоток щекотал кожу головы, стекал крупинками по загривку. Он поднял голову и повернулся к Шине.

Из провала рта жидким камнем вытекала пыль – струящийся язык толченого праха свисал с безжизненных губ. Шуршал о простыни струйкой песка. Лицо у нее застыло, как у статуи извергающего серую воду фонтана.

Лео вскочил с кровати, пальцами принялся скрести в голове. Воздух спальни стал мутным от пыли. Стены кошмара смыкались. Лео крепко зажмурился, отгоняя видение. Он услышал грудной кашель. Хриплый, дерущий песком. И шелестящий вздох.

Лео открыл глаза. Постель восстала к жизни. Шина поднималась из-под простыней, пустые легкие шипели, гоня воздух. Глаза у нее закатились под лоб, обратясь к небесам. Она с глухим стуком снова упала на кровать, выбив из матраса облачко пыли. Лео метнулся к телефону на туалетном столике.

«Скорую! 999. Что я им скажу? Что она натворила? Это не я. Это не я…»

Он надавил кнопку сбоку, провел пальцем по экрану. Гладкое плавное движение – но стекло под пальцем показалось шершавым. Палец застревал. Лео провел снова, быстрее, и почувствовал, как ноготь скребет, царапает экран. Он присмотрелся. Сенсорный экран был покрыт слоем песчинок. Лео подхватил с пола носок, начал яростно стирать пыль. Слой отказывался сходить.

Лео выронил свой телефон и стал искать ее. Мечущийся взгляд остановился на блестевшем на тумбочке стакане воды и гладкой черной коробочке рядом. Схватив телефон, рывком откидывая крышку чехла, он глубже прежнего погрузился в кошмар. Экран был залеплен тем же шершавым слоем – слоем серой костной пыли. Запрыгнув в широкие трусы, натягивая через голову худи, Лео бросился вниз, к входной двери.

Он дернул задвижку, ожидая, что дверь распахнется. Рука встретила сопротивление. Он пошевелил предохранитель замка, звякнул металлическим язычком и вновь потянул дверь. И только тогда увидел. Тонкая, будто карандашная, серая линия обвела дверную раму. Кто-то… что-то каким-то образом запечатало ему дверь. В полутемной прихожей он провел пальцем вдоль косяка. Серая замазка сидела плотно, как цемент. Он ковырнул на пробу и стал яростно скрести. Не выскреб ни крошки.

«Я еще сплю. Я не просыпался. Сон, кошмар. Наверняка…»

Лео поднял козырек почтового ящика, прочистил горло и заорал, призывая на помощь. Его крик заглох, не достигнув внешнего мира. Лео просунул в ящик руку. Пальцы наткнулись на непроницаемую заслонку – плотную каменную плитку. Лео, с каждым ударом все отчаяннее, заколошматил кулаками по двери, в кровь разбив костяшки. Все равно что ломать кирпич ложкой.

Он метнулся в зашторенную кухню, и кошмар последовал за ним. Лео рванулся к ручке задней двери, толкнул, дернул и отшатнулся, не веря себе. Этот выход тоже был заперт, перекрыт серой печатью вдоль рамы. Он кружил по кухне, скреб в волосах; воздух забивали плотные тучи пыли. Лео повернулся к окну. Он вскочил на кухонный стол, поднял дребезжащие жалюзи. Он ждал прорыва солнечного сияния, а увидел – не собственное отражение, не зеленый газон, а неумолимую стену серого камня. В беспощадной хватке подступающего безумия он свалился со стола, схватил кухонный стул и швырнул в нее. Тошнотворно захрустело дерево, от удара об скалу расщепились ножки. Стул отлетел на пол.

Вихрем паники он заметался из комнаты в комнату. С каждой занавеской, с каждым щелчком жалюзи сердце тесней обступала непроницаемая серая стена: за каждым, за каждым окном неумолимый камень. Прежде тюрьмой ему была Силвервид-роуд, теперь – собственный дом.

Свернувшись комочком в верхней ванной, заперев дверь, притушив свет, Лео зажмурил глаза, все душой желая кошмару развеяться и уйти. Мысли его метались, мелькали, разъезжались, проваливались, не давая себя ухватить. «Надо выйти. Разобраться с Шиной. Позвать на помощь. Что она наделала? Они подумают на меня. Я не виноват. Это не я. Это не я…»

Воплем напомнило о себе мстительное похмелье. Мягкие до сих пор толчки головной боли ударили в виски, сухие как бумага губы потрескались. Гонимый жестокой жаждой, Лео развернулся на полу ванной, выхватил из аптечки две таблетки кодеина и открутил кран.

Он склонился над раковиной – утолить жажду целебной струей воды. Он лакал ее, жадно втягивал в себя, пил, глотал и… – подавился, закашлялся, принялся отплевываться. Во рту присыпанным солью червяком корчился язык. Песчинки облепили десны и зубы, пастой склеили губы. Будто он проглотил пинту песка.

Лео в ужасе уставился на рвущуюся из крана струю серой пыли. Песчинки шелестели, ударяясь о раковину, в сточном отверстии порошок свивался смерчиком. Лео подавился, полез в рот пальцами, принялся сплевывать пыль.

Дверь ванной вздрогнула под жестким твердым ударом. Лео оттер рот от остатков пыли. И повернулся к двери. Постучали снова, еще решительней. Этот стук не спрашивал разрешения. Этот стук испытывал дверь на прочность. Так стучат, собираясь вломиться.

– Шина?

В ответ задребезжала задвижка. Из-под двери, из-за стен был слышен шепот чуть слышной песни. Унылый припев, звучавший у него в ушах, когда уходил вниз гроб Пиппы. Припев, который он слышал в полиции Хайленда. Припев, невесть почему застрявший в голове или исходящий от самого дома.

Песня замерла, развеялась дымом. Опять стук. Дребезжал замок. Лео прочистил горло. Пыль все еще заклеивала рот, и голос вышел ржавым, как лягушачье урчание.

– Шина, это ты?

Стук прекратился. Лео сдвинул задвижку. Со скрипом приотворилась дверь, он выглянул в щелку. Пустая, темная как зола площадка. Ни Шины. Ни теней. Ни звука движения.

«Вода! Воды! Умираю от жажды. Брежу. Боливия. Как в Боливии. Пыльная буря. Была тогда. И опять. Воды. Нужна вода…»

Лео представилась остывающая в холодильнике бутылка воды. Поглощенный бешеной жаждой, он спотыкался на ступеньках. В полутемной кухне Лео открыл холодильник. Круглое лицо озарилось холодным белым светом. Он выхватил бутылку. Сухие губы чмокнули, предвкушая.

Лео, ожидая целебную струю, отвинтил колпачок. Он поднес бутылку к губам. Она показалась ему тяжелой как камень.

Подставив ладонь, он наклонил горлышко. Просыпалась витая струйка песка, зашуршала между пальцами. Все его тело вопило: «Воды, воды!» Лео отшвырнул бутылку на пол. Песок потек с шершавым шелестом, рассыпался по кафелю. Лео в отчаянии заметался по кухне, рвал на себе волосы, и тут… Шина. Стакан. На тумбочке… Лео с грохотом рванулся наверх.

Он застыл перед дверью в спальню. Глаза, вглядываясь в сумрак, округлились при виде пустой постели. Простыни еще сохранили очертания ее тела, промятая подушка – призрак ее головы. У Лео снова загорелось горло. Глаза метнулись к прикроватной тумбочке. Стакан с водой пропал.

Сходя с ума от жажды, Лео прочесывал спальню, разыскивая не Шину – драгоценный стакан. И подскочил от стука в дверь спальни.

Она прислонилась к дверному косяку, с прямой спиной приподнялась на вишневых пальчиках ног. Шина улыбалась знакомой, игривой, озорной улыбкой. В ее руке мерцала вода в стакане.

Вдруг глухие шторы пробил взрыв слепящего света. В его блеске заплясали пылинки. Заискрилась вся спальня. Какая бы тьма ни накрыла его бытие, в теплом свете кошмар растаял, уступив наконец сиянию реальности. Лео заслонил глаза, заморгал, сперва на целую и невредимую любовницу, потом на свой стакан с прохладной свежей водой.

– Шина…

Он шагнул к двери, стреляя глазами от воды к любовнице и обратно. Паника растворялась в сливочном утреннем свете.

«Не сумасшествие. Не бред. Напряжение. Это от напряжения. Тот стресс в горах. Столько месяцев держался… Попью воды, она сготовит мне завтрак, мы будем возиться в постели, смеяться, и я расскажу Шине этот кошмарный сон, и…»

Он сделал еще шаг, прошуршал языком по губам, не сводя глаз со стакана мерцающей воды. Шина рассмеялась своим глуховатым смешком и отступила от двери. Осталась только дразнящая рука. Стакан тихо покачивался в ладони, выманивая его из спальни. Лео замотал головой. Больная улыбка прокралась к нему на лицо. Королева Шина и ее игры…

Смешок засох на корню. Ладонь наклонилась, стакан упал и разбился о пол.

Пока оступившийся Лео с воплем валился на пол, рука Шины скрылась за дверью. Осенявший спальню сливочный свет потух в пыльном сумраке. Лео на четвереньках пополз к расколовшемуся как яйцо стакану. Он в ужасе смотрел, как сжимается, впитываясь в ковер, лужица. Упав на колени, тычась носом в пол, Лео стал лакать уходящую влагу, как бородавочник – жижу пересыхающей лужи.

Утирая рот от приставших к языку ворсинок и пыли, Лео разогнул ноги. Краткое сладостное облегчение мигом прокисло. Где-то в доме звучал насмешливый глуховатый смешок. Вспылив на ее шуточки, Лео шагнул из спальни на площадку. У перил наверху лестницы раскачивалась хохочущая тень.

– Не смешно, Шина, – выпалил Лео. Обида стянула его круглое лицо. – Дай воды, твою…

Улыбка сползла с лица Шины, глухой смешок замер на губах. Миндалевидные глаза смягчило раскаяние. Не дав ему и слова добавить, она обхватила Лео руками.

Пыль, темнота, безумие, жажда – все растаяло в ее объятиях. Упиваясь нежданным теплом, Лео обмяк, впитывая ее пыл, наслаждаясь ее запахом, затерявшись в прикосновениях любимой.

Истратив слезы в фальшивых рыданиях этих месяцев, Лео сухо всхлипнул, заскулил запекшимися в пыли губами. Ее руки сжали крепче, притянули ближе.

Когда его руки мягко скользнули по ее спине, тепло стало уходить. Лео нащупал бугорок, другой. И еще. Позвоночник Шины проседал, под кожей словно проступали зубцы шестеренок. Тело обмякло пустым мешком. Кость щелкнула о кость. Руки Шины обвили его за пояс каменным кольцом.

Ее губы зашептали, и песня прокралась ему в ухо:

Лео оторвал голову от ее груди. Ласковая улыбка пропала, кожа застыла мрамором. Губы разошлись в безмолвном вопле.

Лео забился в могильном кольце каменно-твердых, ужасающе холодных объятий. Песня все звучала из неподвижных губ, вытекала прямо из провала ее глотки. Ее руки выжимали ему воздух из легких. Он собрал остатки сил и, бешено взмахнув руками, вырвался.

Ни слова не сказав, даже не попрощавшись, Лео столкнул Шину с лестницы.

На этот раз ему не пришлось никого отцеплять от себя. Она не скребла неприлично пальцами. Твердая рука заявила свои права на руку Лео и сомкнулась на запястье. Уступая земному притяжению, он пошатнулся. И, увлекаемый неумолимой каменной хваткой, рухнул.

Двое как один покатились по лестнице, слившись в неразрывных объятиях. Лео испустил крик – такой яростный и пронзительный, что он вырвался за стены дома номер 41.

Они с хрустом приземлились в полутемной прихожей. Из Лео удар вышиб дух. Шина лежала молча, не размыкая каменной холодной хватки. По-рыбьи ловя воздух ртом, с туманом в голове, Лео почувствовал, как ее руки пробираются дальше, снова затягивая его в сокрушительные объятия.

Толчком выдохнув остатки воздуха, он выпутался из клубка рук и ног и кое-как поднялся. Привалившись к стене прихожей, взглянул на мраморное тело с невидимым за черным каре лицом. То, что делило с ним постель… То, что пролило его воду… То, что стянуло его с лестницы… это было что угодно, только не его Королева Шина.

То, чем это было, желало ему смерти, и Лео Харбинджер, уже знакомый с убийством, решился повторить.

Холодные серые пальцы обхватили его за щиколотку. Он не успел лягнуть ногой, топнуть, махнуть, ударить – его повалили на пол. Голова с тошнотворным треском ударилась о пол. Ногу немилосердно сдавили, так что Лео взревел от боли. Острые кремни ногтей рассекли ему лодыжку, мертвой хваткой впились в плоть. Лео уперся ладонями в пол, рывками перевернулся на живот и пополз к гостиной.

Кожа перчаткой сползала со щиколотки. Он, цепляя пол ногтями, подтянулся к двери. Острия глубже погружались в мясо, добираясь до жил, до кости. Завывая от боли, он втащил мучительницу в гостиную. Мечущийся взгляд нашел забытую на полу бутылку из-под шампанского. Лео рванулся, ухватил ее за горлышко и развернулся к мраморному телу.

«Эти глаза… Этот рот… Это не Шина. Это не она…»

Он засмотрелся в провал рта. Из безжизненных губ, шипя, вырывалось заунывное: «Плачь не плачь, богл ее не вернет…» Лео сжал бутылку, замахнулся и с силой ударил по голове. Тело дрогнуло от удара, хватка на лодыжке ослабла. Ногти выскользнули из раны. Призывая к себе ярость, Лео снова занес руку. Бутылка расплылась в воздухе и ударила, расплылась и ударила. В черном каре пролегла щель. Череп треснул цветочным горшком.

Поднявшись, Лео уставился на тело сверху. В горевших на круглом лице глазах пылал жар победы.

Все началось с ручейка.

В самой глубине открытой раны забурлила, стала подниматься пыль. Она вытекала из треснувшего черепа и лужицей растекалась под головой. Лео подскочил от резкого удара – захлопнулась дверь гостиной. От угла к углу, все выше вдоль краев дверной рамы поднималась похрустывающая пыль, запечатывала Лео наедине с гибелью.

То, что началось с ручейка, хлынуло валом. Пыль выплеснулась из открытой раны. Лео, глядя, как подползает, собирается пыль, мелкими шажочками пятился от тела. Пыль уловила его тепло и волной хлынула к нему. Она лилась из вскрытого черепа полосой наступающего прилива, пробиралась в углы, захлестывала стены. Пыль уже билась о ступни ног, поклевывала кожу. Спасаясь от кусачей волны, Лео вскочил на диван.

Осколком кораблекрушения среди вздымающегося праха трясся он на диване. Он в ужасе смотрел, как прилив заливает тело Шины. Оно погрузилось в пыльное море, скрылось из виду. Заупокойный напев шелестел по стенам, пропитывал гостиную.

А пыль все поднималась.

Лео зажал уши ладонями. Неумолчный шелест испепеленных костей жужжал в голове. Волны праха подступили к его убежищу и наползали выше. Лео взобрался на спинку – цеплялся за мачту тонущего судна.

А пыль поднималась.

Сверху прозвучал зловещий треск. Лео метнул взгляд на потолок. Забитая пылью лампочка лопнула, разлетевшись в пыль. Зимним дождем посыпался пепел. Вскинув руки над головой, отбиваясь от льющейся пыли, Лео молил о пощаде, звал на помощь, утопал в приливе кусачих костей.

А пыль все поднималась.

В подступившем прахе утонул диван. Прилив до колена захлестнул его ноги. Вздымаясь снизу, морося сверху, крупинки кости рвали и терзали, клевали тело. Вот прах завладел его торсом, вцепился в грудь. Схватив руки и утопив туловище, жидкая кость потянулась к шее Лео.

Испещренная воронками, смерчиками поверхность начала бурлить и вздыматься. В дальнем конце комнаты, у очага, море пены закрутилось водоворотом. Края просели, как песок в склянке песочных часов. Лео заскулил при виде открывшейся ямы, рождающей из себя тело. Фигура из праха поднялась выползающим из открытой могилы мертвецом.

– Пи…

Глотка еле выдавила первый слог. Похрустывая в пыльном море, к Лео приближалась мельтешащая тень. Лицо застыло пепельной маской последнего воспоминания. Разинутый рот. Выпученные глаза. Волосы из пыли змеились, развевались под ветром стремительного падения. Нечто взирало на Лео с яростным отвращением. Ближе. Ближе. Уже можно поцеловать.

– Я нечаянно, – просипел Лео. – Жизнью клянусь, нечаянно. Это не я. Я не хотел. Я тебя люблю, Пиппа. Тебя. Я жить без тебя не могу. Не могу жить…

Последние слова Лео Харбинджера канули в пустоту слабой, жалкой мольбой. Пиппа пожрала его ужас, выпила страх из глаз. Разинув рот в хищном вопле, она припала губами к его рту.

Ее гибельный поцелуй разорвал ему душу.

Раскрошился язык во рту. Пыль и кость хлынули в глотку. В каждой косточке, в каждой клетке, в каждой мышце и в каждом нерве горела ее боль – поглощенное страдание, плененная память, разделенное падение. Она оторвалась от его рассохшихся губ. На пепельной маске горели глаза. С губ каплями прошелестели два слова:

– Пожалуйста… прости.

Ни капли искренности в этих словах не было.

Следователь, старший инспектор Хит поднырнул под ленту ограждения. Он тяжелым размеренным шагом прохрустел мимо «ауди» по гравийной дорожке. Четырнадцать стоунов, шесть футов два дюйма, седая щетина над залысинами и пронзительные, глубоко посаженные глаза. Его приближение устрашало заранее, как туча наступающей бури. Стороживший переднюю дверь дома номер 41 констебль Гриннинг смотрел, как он приближается. Хит мельком взглянул в небо, в который раз заметил кружащую над домом черную птицу – как стервятник над трупом. И обратил взгляд к Гриннингу.

– Кто вызывал?

– Из соседнего дома. – Гриннинг кивнул на дом номер 39. – Услышали шум сквозь стену. Сообщили о взломе – протянув три часа.

– Вы первый прибыли на место?

Гриннинг, еще бледный после увиденного внутри, кивнул и дернул кадыком.

– По мне, на взлом не похоже, сэр.

– Это моя работа, – сказал Хит, – а вы занимайтесь своей.

Гриннинг посторонился от входной двери. Гнилостный запах дома еще стоял у него в ноздрях: мертвый запах, напомнивший о гнилой капусте и переспелом сыре. Что натворило там это чудовище? Оценив бодрую повадку Хита, он не удержался от предостережения.

– Там малость грязновато.

Хит хмыкнул, натягивая потрескивающие латексные перчатки. Нагнулся, натянул бахилы и перешагнул порог. Наморщил нос на знакомый запах.

В прихожей, отгороженная синей полоской ленты, темнела заплата высохшей крови. Хит проследил глазами белую ленту, тянувшуюся вверх по лестнице. Эксперт Джон Киркланд, шелестя белым комбинезоном, вышел из кухни в конце прихожей. Оба кивнули.

– Два тела, – сказал Киркланд. – Мужчина и женщина.

– Признаки взлома? – спросил Хит, имея в виду сообщение соседа.

– Можно сказать, наоборот, – ответил Киркланд. – Похоже на то, что они пытались выбраться из дома: окна разбиты, на входной двери вмятины. Вот, видите?

Он указал на выбоины и щербины от колотивших в дверь кулаков.

– Дверь не была заперта, – продолжал Киркланд. – И задняя тоже. Ничто не мешало им покинуть дом.

– Покажите мне их, – сказал Хит.

Комбинезон Киркланда шуршал, как плохо настроенное радио. Эксперт провел Хита в гостиную. Балансируя в бахилах на разложенной по полу предохранительной плитке, Хит осмотрел место происшествия. У очага забытой куклой лежала женщина. Лежала лицом в густой и темной, как патока, луже крови. Черное каре рассекала рана, в ней проглядывал беловатый пузырь мозга.

Хит с тяжелым вздохом оценил расплесканные по всей комнате брызги крови – кровь, как пыль, припорошила все: стены, ковер, перевернутый кофейный столик… Он мельком отметил тело на диване и переключился на женщину и вымазанную кровью бутылку шампанского.

– Этим бил? – спросил Хит, указав на бутылку.

– Рана на голове посмертная, – возразил Киркланд. – Причина смерти – перелом шеи. У вас велосипед есть?

– Я похож на велосипедиста, Джон?

– Нет, пожалуй, не похож. Позвоночник у нее расселся, как велосипедная цепь. Я бы сказал, что она свалилась с лестницы, только… – Киркланд помедлил, взвешивая нелепость собственных слов. – Только больше похоже на то, что с утеса.

Хит, кивнув, обернулся к подпертому спинкой дивана мужчине с запрокинутой к потолку головой.

– А мужчина?

– Владелец дома. Некий мистер Лео Харбинджер. С головы до пят исцарапан, изранена левая лодыжка. Причина смерти – удушье.

– От чего задохнулся?

– Это была его жена, – Киркланд показал ему разбитую урну на каминной полке. Хит изучил запекшуюся на губах Лео серую пыль.

«Что за дела с этой улицей? – думал Хит. – Сперва авария на углу, тявкающий псих из номера 9, пропавший садовод из тридцать первого. И вот это. Каким надо быть чудовищем, чтобы такое сотворить? И каким надо быть чудовищем, чтобы пить прах мертвой жены?»

Хит склонился над лунным лицом Лео Харбинджера: рот вяло приоткрыт, губы облеплены прахом, как у не желающего есть свое пюре младенца. Застывшие белые глаза. Такой взгляд Хит уже видел лет двадцать назад. Такие глаза были у жертв садиста Питера Клинта, Мидуэйского Потрошителя. Будь Хит суеверен, сказал бы, что мужчина умер от ужаса.

Хит оглянулся на расколотую, как яйцо, урну на камине.

– Еще кое-что хочу вам показать, – сказал Киркланд.

Шелестя комбинезоном, он провел Хита в кухню – бахилы захлюпали по мокрому кафелю. Разбитый стул лежал в луже, вытекшей из открытой бутылки воды. Кухонное окно было в паутине трещин.

Киркланд кивнул на белый кухонный стол.

– Как, по-вашему, это понимать?

Хит прищурился на выведенное кровью послание. В подчеркнувшей его изломанной черте ему почудилось что-то знакомое.

– Всюду кровь свернулась, – добавил Киркланд, – а здесь почти свежая.

– У того Ромео в гостиной, – заметил Хит, – пальцы в крови.

Киркланд кивнул.

– Не мог он этого написать, – буркнул Хит. Мозг у него лопался от увиденного на месте преступления: избитая дверь, прах жены, ужас в глазах, рассыпавшаяся пылью кровь… никак не складывалось.

– Не мог он, задохнувшись насмерть, подняться, провальсировать на кухню, написать это собственной кровью, а потом снова улечься в гостиной, – сказал Хит. – Что он, Лазарь какой-нибудь?

Хит снова оглядел надпись на столе.

– «Прости, пожалуйста», – прочел он вслух, недоумевая. Почерк здоровый, спокойный, аккуратный, и рука, прикинул он, скорее женская. Его запавшие в глазницы глаза прищурились на изломанную линию внизу, похожую на остроконечные силуэты горного хребта. Мысли обратились к урне в гостиной. Над замершим местом преступления поблескивали вьющиеся пылинки. Прах плясал в неподвижном воздухе кухни, поблескивал далекими звездами.

Хит все смотрел на послание и все более уверялся в одном многозначительном факте.

Кто бы ни написал это «прости», ни о чем не жалел.