В мастерской в то холодное ноябрьское утро стояла адская жара. В глухой пристройке из красного кирпича, занявшей собой весь садик дома номер 15, заканчивалась шестичасовая обработка пары резиновых крыльев демона. Готовясь ступить на открывающуюся через два дня сцену «Кровавого аструма», Джапетто Савини вразвалочку подошел к округлой печи размером с платяной шкаф. Круглый, как пятифутовое яйцо, мастер сценических эффектов проверил температуру – ровные, жаркие 160 по Цельсию.
С четырех ночи одиноко трудившийся над своим творением Джапетто был одет в темно-синий комбинезон, из-за пятен засохшего латекса похрустывавший при каждом движении. Комбинезон уже несколько недель не видал стиральной машины. Да и солнечного света, если подумать. Бледный как зомби от ночных бдений, с лицом цвета асбеста, Джапетто отрастил монашеский венчик курчавых черных волос, обрамляющих похожие на кривые кавычки уши.
Удовлетворенно хмыкнув, Джапетто отвернулся от печи и зашаркал вдоль выставки масок и частей тела, развешанных по стене мастерской – галерее бесславного прошлого. Вторичный культ европейских ужастиков восьмидесятых, канувших в забвение вместе с его ремеслом. «Суккубы», «Крыса Франкенштейна», «Убийства на Голгофе», «Чрево демона», «Ведьма-осьминог», «Вышибатель мозгов», «Я съем твой труп»… Погасшие латексные кинозвезды, творения грозного Савини.
В расцвете скандальной славы Джапетто заслужил себе имя «Ла Граната». С возрастом он смягчился, но увлеченность его не остыла. Джапетто лелеял свои чудовищные творения, как мать – уродливого ребенка.
Джапетто взгромоздился на любимый деревянный табурет. Свесив ноги под протянувшийся по всей мастерской верстак, он открыл альбом последних работ, возвращаясь к рождению того, которому предстояло стать последним.
Неофициальной звезде зловещего хоррора «Кровавый аструм» Могону понадобилось девять месяцев, чтобы обрести свой чудовищный облик. Режиссер Дамьенн Пост, назвавшийся большим поклонником «Дьявольского чрева», самолично уговаривал отошедшего от дел Джапетто создать образ зла для своего нового фильма – демоническую сущность, вызванную нечаянно профессором оккультных наук, которого должен сыграть Брайан Кокс.
«Компьютерная графика – барахло, – бушевал Пост, проповедуя перед Джапетто. – В «Кровавом аструме» будут реальные, натуральные спецэффекты. Я хочу, чтобы актеры почувствовали Могона – чтобы им показалось, будто они видят самого дьявола».
Польщенный, умасленный Джапетто согласился в последний раз взяться за работу. Режиссер сулил ему, впервые за полувековую карьеру, полную свободу творчества. С тех пор его не раз чуть не сводили с ума бесконечные переделки под диктовку самозванца с «видением» Дамьенна Поста. В бочках из-под бензина под стенами мастерской день и ночь дымились, затягивая Силвервид-роуд грозовыми тучами, отвергнутые работы.
Джапетто листал страницы рабочего альбома, прослеживая развитие Могона от набросков к макет-концептам. На первых стадиях подготовки он в поисках образа чистого, безграничного зла искал вдохновения в Даркнете. В темных углах оккультных форумов он наткнулся на выложенную юзером Ла Верн Трейси PDF-ку безымянного гримуара шестнадцатого столетия. Среди страниц со знаками и заклинаниями выделялось чудовищное изображение Баал-Берита – понтифика среди князей Люциферова царства, ввергавшего людей в кровопролитие и безумие.
Этот образ враждебной мощи с неожиданной силой овладел Джапетто. Сопровождаемый текстом латинского заклинания Баал-Берит словно прожигал пергамент неземной злобой, так что Джапетто заподозрил, не посещал ли демон самого художника, который не просто выжил и поведал историю, но и по памяти нарисовал во всех деталях. Демон был огромен. Расставив толстые как телеги копыта, он высился над средневековой деревенькой столпом адски-алой плоти. Под блестящими козлиными глазами цвета кости его крокодилье рыло рассекала застывшая ухмылка. Жуткое соединение человека, козла и ящера.
Подпирая низкие тучи рогами короны, Баал-Берит сжимал в кулаке пригоршню людей, выжимая из них сок, как из ягод. В тени демона развернулась резня, селяне застыли в мучительных позах, в горячечной жестокости лиц. Каждый мужчина, женщина, ребенок был перекручен, искажен, переплавлен мощью Баал-Берита.
Когда ему удалось оторвать глаза от адского зрелища – на сколько часов он затерялся в этих глазах? – Джапетто взялся переплавлять безбожное обличье Баал-Берита в своего Могона. Добавил, развернув от лопаток, крылья, но сохранил зловещую суть Баал-Берита, невыводимым пятном проступающую сквозь обертку. Спустя девять месяцев внушительный, семифутовый костюм прятался в трейлере художественного отдела Мидуэйской студии – основа для съемок персонажа «Кровавого аструма». За восемь дней кастинга Дамьенн так и не подобрал актера, кто бы этот костюм наполнил – этого Савини понять не мог.
Джапетто задержался на последней странице альбома и замурлыкал, любуясь своим Могоном. Адски-красный латекс, вздувшиеся веревками вены. Козлиные глаза, рогатая корона. Жестокая крокодилья ухмылка. В душном жару лишенной окон мастерской Джапетто окончательно уверился, что Могон переживет своего создателя. Это будет его Чужой. Его шедевр. Лучшее творение. «Взгляните на мои деянья – и отчайтесь!..»[9]
На верстаке зазвонил телефон. Ворча на помеху, Джапетто глянул, кто звонит: Милтон Хайндс, продюсер «Кровавого аструма». Все еще любуясь своим возлюбленным Могоном, Джапетто с грубоватым итальянским выговором ответил, не дожидаясь вопроса.
– До первых петухов не ложился, леплю крылья для…
– Насчет Могона, – перебил Милтон. – Есть разговор.
Джапетто не питал теплых чувств к заносчивому продюсеру, относившемуся к его детищу с холодным равнодушием. И на его деловитое «есть разговор» немедленно ощетинился.
– Что такое? Повредили костюм?
Милтон гладко обошел его встревоженный вопрос.
– Слушай, Джапетто, мы ценим, сколько часов ты вложил в работу. Некоторые элементы Могона…
– Скажите Дамьенну, новые крылья большие, как он хотел.
– Слушайте, Джапетто…
– Слушаю, раз телефон в руках.
– Мы пересмотрели сценарий, и… нам нужно, чтоб Могон проделывал кое-что, невозможное в этом костюме.
Пропастью разверзлась пауза. Ноги под верстаком нервно пустились в пляс. Джапетто уловил тихий шепот на том конце линии – и даже не один.
– Так вот, – сказал Милтон, – мы приняли решение.
Новая пауза. Пропасть глубже прежней. Шепоты стали громче. Джапетто сообразил, что Милтон держит связь по внутреннему телефону, распознал три знакомых голоса: калифорнийский баритон Дамьенна Поста, резкий голландский акцент сценаристки Ольги Фосс и заатлантический тягучий выговор исполнительного продюсера Феликса Шпица.
Голоса замерли. Милтон хладнокровно произнес:
– Мы отменяем эту концепцию.
Не успел Джапетто осмыслить сказанное, ему в спину вонзился новый кинжал.
– Будем работать с компьютерной графикой, – вклинился Феликс Шпиц.
Джапетто пытался прочистить горло. В нем будто булыжник застрял.
– Но вы же… восемь дней осталось. Через восемь дней съемки. Как вы…
– Эй, Джапетто, – вмешался Дамьенн Пост, – просто хотел сказать, все отменяется. Жаль вас отпускать…
– Очень жаль, – добавила Ольга Фосс.
– Вы меня увольняете? – Джапетто вцепился в кудряшки вокруг пролысины. – Я работал с Ленци. С Мартино! С Фульчи! В лицо вы мне сказать испугались? Кто? Кто это сделал? Кто убил моего Могона?
– Нам представляется, что… – Милтон холодной скороговоркой завалил Джапетто ссылками на бюджет и логистику, ни словом не коснувшись внезапной гибели Могона. Слова сливались в невнятную кашу. Телефон выскользнул из ладони Джапетто. И отключился. Все, что было любимо, пропало.
Еще не прочувствовав всей ярости, еще не выдернув чеку гранаты, Джапетто застыл в безнадежном молчании. Все его тело высохло, сжалось. В потрясении он, как в коконе, слышал только стук собственной крови в ушах.
Старый мастер по спецэффектам нашел в себе силы лишь на одно движение. Бесчувственной рукой он поглаживал рабочий альбом, лаская его, как мать – мертвого ребенка. Его Могон. Его Чужой. Его наследие. Его дитя… Джапетто обмяк перед верстаком, не замечая ни времени, ни собственных чувств. Все порывы – орать, бушевать, плакать, задавать вопросы – были затоптаны болью. Он больше не гладил альбом. Не слышал стука крови. Обездвиженный шоком, он не сводил глаз с возлюбленного Могона.
Мастерскую наполнил едкий запах горелой резины. Не замечать его стало невозможно. Джапетто сполз с табурета, достал крылья демона из печи и бросил на верстак. Пережженная резина сморщилась и съежилась, почернела как галочье крыло.
На улице, у садовой ограды, Джапетто свалил останки демона в стальную бочку, где жег мусор. Пока он глядел, как развеиваются дымом его мечты, на крышу мастерской опустилась тень. Пронзительное, пробравшее до самого сердца «ак-ак» заставило его подскочить. Когда он обернулся, птица уже скрылась, взмыла в небо. Джапетто увидел лишь тень, отброшенную галкой на крышу – отзвук крыльев его Могона, живой, неудержимый и… свободный. Джапетто вдруг привиделся костюм Могона, запертый в художественном отделе.
Глухой стук крови в ушах стал закипать. Высохшее, сведенное тело вырвалось из оцепенения. Очнувшись от горестного ступора, Джапетто взбурлил яростью, захлебнулся паникой – чека внутренней гранаты начала выдвигаться. Холодом нахлынуло осознание реальности. Полная творческая свобода… Ему обещали. Обещали!
Милтон. Феликс. Дамьенн. Ольга. Кто из них? Кто в этом гадючьем клубке «Кровавого аструма» осмелился убить его детище?
Они могли убить его труд. Похитить его гордость. Но, будь он проклят, если они получат его Могона.
Когда миновала полночь, Джапетто сделал свой ход. Прохрустев по гравию дорожки к дому номер 15, он влез в минивэн «сузуки», промчался мимо цветов на месте аварии и погнал к студии.
Он ничего толком не обдумывал, не строил сложных планов. Ведомый яростью Джапетто остановил машину у конторского здания. Махнув пропуском, прорвался мимо поста охраны с лицом, застывшим маской острой несговорчивости. Ночной сторож Адад Хуссейн давно привык к ночным визитам Джапетто и пропустил его молча. Когда же Джапетто вернулся, волоча за собой костюм Могона, Адад помог загрузить его в багажник минивэна.
Какая же это кража, если это его Могон?
Укрытый занавеской Могон высился в углу мастерской. Воссоединившись с возлюбленным, Джапетто – карлик в тени костюма – глаз не сводил со своего детища. В руках его светился планшет. На экране сиял древний гримуар.
Джапетто промотал заклинания и знаки, остановившись на вдохновившей его творение картинке. Кошмарная башня адски-алой плоти. Пресмыкающаяся под ней деревушка. В тени враждебной мощи Баал-Берита Джапетто прочел текст под картинкой: латинское слово, треугольником трижды начертанное под демоном: Refocillo. Refocillo. Refocillo. Смысл слова распалил Джапетто. Начертив мелом треугольник вокруг своего ненаглядного, Джапетто шагнул в его тень. Заглядывая в белые костяные глаза, прорычал заклинание.
Refocillo. Восстань! Refocillo. Оживи! Refocillo. Воскресни!..
Затерявшись в гневном взгляде Могона, Джапетто смотрел сквозь свое творение, пробуждая маячившую за ним силу. Начали раздаваться в воздухе страдальческие вопли древних селян. В темноте пульсировали белые костяные ямы глаз. В этих глазах Джапетто видел свое отражение – возвышаясь над съемочной площадкой «Кровавого аструма», он выжимал сок из своих мучителей.
– Refocillo! Refocillo! – сорвалось с его губ. Джапетто пал на колени. Козлиные глаза пульсировали, гулко отдавались вопли, а он открывал душу Баал-Бериту. Черный жар ответил ему, взъерошив волоски на руках. Гулко застучало сердце. В ноздри ударил запах серы. Бурлила едкая жижа в желудке. Савини ощущал, как вздувается кожа на его щеках, как губы сводит застывшая ухмылка. Дрожащий коленопреклоненный Джапетто заревел навстречу изливавшейся тьме, призывая мощь Баал-Берита. Того, кто переплавляет людей, переплавляет в безумных убийц.
Джапетто поднялся на ноги, встряхнул опаленные жаром руки. Прошелся по скрипучим половицам. Пробегая глазами галерею на стене, он рисовал себе средневековых селян, исковерканных адскими муками. Джапетто снял с крюка одну руку. Сколько возможностей! Бесконечные мучения. Месть отвергнувшим его. Полная творческая свобода. С располовинившей лицо жестокой ухмылкой он стал искать формовочный нож.
В девять утра в дверь мастерской постучали. Джапетто ждал гостей, не знал только, кто явится первым.
– Открыто.
Джапетто взобрался на табурет. Перед ним на верстаке лежала искусственная рука в натуральную величину. Рядом блестело лезвие формовочного ножа.
Пригнувшись в дверях, в мастерскую вошел Милтон Хайндс. Слегка расклешенные джинсы, рубаха в синюю клетку, синий стеганый жилет… сорокашестилетний продюсер являл собой картину небрежного спокойствия.
При первой их встрече бледный лысеющий Джапетто поймал себя на зависти к естественному загару Милтона и густой гриве его медовых волос.
– Так, – не думая поздороваться, начал Милтон, – прошлой ночью кто-то побывал на площадке и забрал Могона. Вы, конечно, не догадываетесь, кто бы это мог быть?
Джапетто угрюмо молчал. Глаза его прожигали искусственную руку.
– Мы знаем, что это вы, – продолжал распаленный его невниманием Милтон. – Адад сказал, что помогал вам загрузить костюм в фургон. Я не хотел бы замешивать полицию, но если вы…
Джапетто оторвал взгляд от руки и сверкнул глазами на Милтона.
– Полиция? И что вы им скажете? Похитили демона? È ridicolo[10].
Милтон со вздохом взглянул на свой «Ролекс».
– Мне некогда. Где костюм?
– Девять месяцев я провел у вас в рабстве, – вскипел Джапетто. – Девять! За это время нового человека можно сделать. Вы что творите: как если бы мама понесла, выносила младенчика, породила и отправила к черту, потому как ей не нравится его вид? Кто это сделал? Кто убил моего Могона?
– Перечитайте контракт, – уходя от ответа, предложил Милтон. – Могон принадлежит нам.
– «Могон принадлежит нам…» – Черный жар растекался по рукам Джапетто. За занавеской, скрытые тенью, пульсировали козлиные глаза Могона. Джапетто призвал к себе вопли селян и переплавляющую души мощь Баал-Берита.
Милтон подскочил к шкафу, принялся рыться в ящиках, перебирая резиновые головы, расчлененные конечности и пластиковые зубы. Едва он повернулся спиной, Джапетто протянул руку к формовочному ножу. В полумраке блеснуло острое от открывающихся возможностей лезвие. Пальцы сжались. Плеснуло черным жаром. Джапетто с ухмылкой полоснул по запястью руки. Рассеченный латекс растянулся и лопнул розовой лапшой.
Он не был готов к пронзительному воплю, прорезавшему воздух мастерской. Не был готов и к другому звуку – к глухому стуку упавшей на пол кисти Милтона. Она ударилась об пол с влажным звуком, как кусок свинины, брошенный на мясницкую колоду.
Когда взмокший от шока Милтон обратил к нему круглые как луны глаза, Джапетто еще не мог оторваться от обрубка его руки. На культе четко, как узор на красном бархатистом торте, очертились кружки лучевой и локтевой кости. Джапетто перевел потрясенный взгляд на верстак: латексная кисть аккуратно отделилась – ужасным эхом его творческой мощи.
Вопль Милтона гармонично слился с воплями селян в его голове. Джапетто крепче сжал в руке формовочный нож. Погрузив острие в руку-протез, он прорезал ее до локтя. Тихо хрустнули хрящи и кость. Теперь на пол шлепнулся кусок мяса. Когда Джапетто поднял глаза от своей расчлененной руки, Милтона он уже не увидел.
Джапетто приподнялся на табурете, чтобы заглянуть за верстак. На полу мастерской, рыбой на лодочной палубе расплескивая кровь, корчился Милтон. Рядом с отрубленной кистью продюсера валялся обрезок его предплечья. Ток крови заворожил Джапетто – из устроенных им поддельных киношных ран она била багровыми струями, а у Милтона растекалась вокруг локтя густыми тягучими лужами.
Распаленный зрелищем крови Милтона и черным жаром в своих руках, Джапетто с жадностью продолжил расчленение, рассек трицепс. Искусственная конечность на верстаке разделилась на три аккуратных полосы. Воплей больше не слышалось. Только слабый покорный шепот… и тишина.
Джапетто склонился с табурета, накрыв деревню Милтон своей тенью.
– Кто убил моего Могона?
Продюсер замер в багровой луже, застыв в мучительной судороге. Умер от шока? Vigliacco! Трус! Испортил забаву, раньше времени вышел из игры.
Остановив растекающуюся кровь клейкой лентой, Джапетто привел в порядок рассеченное плечо и стянул с Милтона одежду. Он перетащил тело к печи, скрутил, чтобы уместилось, запихнул и притоптал ногой.
В темном углу мастерской Джапетто раздвинул занавеску. И упал на колени перед Могоном, пробиваясь к скрытой за ним власти.
Это была не просто месть – это было искусство. «Взгляните на мои великие деянья, владыки всех времен…»
Кто следующий?
За стенами мастерской, в тени высокой садовой ограды, Джапетто закурил сигару от язычков огня. В бочке плавился пропитанный кровью жилет Милтона. Черное, грозовое облако дыма вставало из ада.
– Какого дьявола, вы что это вытворяете?
Джапетто поднял глаза к показавшемуся над забором лицу. Обмотанная бинтами голова Августуса Фрая сердито зыркнула на него сверху.
Джапетто не впервой было ссориться с соседом. Пять ночей назад, засидевшись допоздна в мастерской, он поневоле отвлекся от работы на вопли и звон стекла. Он тогда забарабанил в переднюю дверь дома номер 17, требуя тишины, но Фрай не пожелал ответить. Джапетто ответил на сверкающий взгляд соседа таким же. И выдохнул дым сигары, смешав с дымом из бочки.
– У меня стирка развешана, Савини. Вы продымили бесценный жакет. Немедленно погасите огонь, или я пожалуюсь в местный совет.
Джапетто, фыркнув, поднял с земли банку жидкости для розжига и плеснул в огонь. Августус Фрай отпрянул от забора и закашлялся от дыма так, что бинты зашевелились. Джапетто прошаркал назад в мастерскую. И заглушил крики Фрая, хлопнув дверью.
Он подметал последние крошки красных опилок, когда на верстаке завибрировал телефон. С площадки «Кровавого аструма» звонил Феликс Шпиц, интересовался, уехал ли уже Милтон Хайндс. Джапетто без долгих разговоров пригласил его к себе.
Милтон оставил после себя ужасный беспорядок. Впредь это не повторится. Развернув рулон пленки, Джапетто застелил пол и верстак, притоптал края своей подошвой четвертого размера. Плотно натянув пленку, Джапетто отодвинул занавеску и взглянул в белые костяные глаза Могона. Что за беспощадное колдовство передалось ему? Что за сладостные орудия отозвались его жажде мести? В мире, превратившемся в один сплошной спецэффект, Джапетто гадал, есть ли предел переплавляющей власти Баал-Берита.
Он стал шарить по ящикам в поисках вдохновения. Руки, сердца, головы, кисти рук, ноги, глаза, зубы…
Губы Джапетто дернулись и застыли в ухмылке. Зубы. Зубы… Кусачие зубки.
– Что это вы все застелили? – удивился Феликс Шпиц, окинув взглядом окутанную пластиком мастерскую. – Задумали адский потоп, Джапетто?
– Испытываю взрывное устройство для имитации огневых ранений, – солгал Джапетто. – Все заливает кровью.
Пронзительный порыв ноябрьского ветра подтолкнул исполнительного продюсера «Кровавого аструма» в мастерскую. Ветер на миг перекроил линии его черного костюма от Армани. Джапетто, усевшись на табурет, приветствовал Феликса коротким кивком. На верстаке перед ним лежала пухлая, как его ладонь, куколка из красной глины. Было 11 утра.
Черные, прилизанные на косой пробор волосы, мальчишеская физиономия в круглых очках – Феликс Шпиц, в тридцать девять лет породивший альтернативную вселенную, где Гарри Поттер дорос до управляющего хедж-фондом. В его манере говорить прорывался заатлантический отзвук – воспитание, учился он в Нью-Гемпшире и в Челси. От финансирования «Кровавого аструма» он мало-помалу прокопал себе ход к решающему голосу в творческих вопросах, в том числе и о наружности Могона. Джапетто, годами терпевший самых разнообразных исполнительных директоров, и этому тоже ни на йоту не доверял.
– Где Милтон? – спросил Феликс.
– Кто? – нетерпеливо вел свое Джапетто. – Кто убил моего Могона?
Феликс вздохнул, предвидя стычку, на которую у него не было ни времени, ни желания, ни уважения к противнику. Лучше отделаться от этого гнома отговоркой.
– Было совещание, – солгал Феликс. – Мы с Милтоном, Дамьенном и Ольгой пересмотрели наброски к «Аструму» и…
– Ольга? Сценаристке дали слово по эффектам? Vaffanculo[11]!
– Ольга с Дамьенном, у них общие взгляды, – пожал плечами Феликс. – Ты же знаешь, что такое съемочная группа. Она решила по-новому взглянуть на Могона, Дамьенн согласился на поправки и…
– Кто, – повторил Джапетто, – убил моего Могона?
– Что вы украли костюм, мы знаем, – свернул на свое Феликс. – Куда дели?
За занавеской в темном углу пульсировали козлиные глаза Могона. Джапетто дернулся на табурете, потому что в голове взвились сладостные вопли деревушки.
– Загляните в ящик, – усмехнулся он, – узнаете.
Феликс взглянул на шкаф, куда указывал палец Джапетто. В уверенности, что разгадка исчезновения Могона кроется в мастерской, он открыл ящик.
– Шутишь? – оскалился он, порывшись внутри. – Здесь одни зубы.
Джапетто уже извлек их из кармана комбинезона – шесть зубов из пластмассы. Волоски на руках шевелились от черного жара – жара мощи Баал-Берита. Джапетто поднял с верстака красную глиняную куколку и, как колдовскую булавку, вонзил зуб ей в плечо. Красная глина просела, подалась как мягкая грязь. В ящике что-то зашевелилось.
И снова вопль жертвы застал Джапетто врасплох: не такой пронзительный, как у Милтона, басовитее, более хриплый – совсем не такой, какого он ждал.
Феликс Шпиц отпрянул от шкафа, затряс рукой. Дрожащие пальцы оделись в костяную перчатку. Зубы вцепились в перепонки пальцев, будто он окунул руку в ведро с раками. Джапетто смотрел, как хлопает и размахивает руками исполнительный продюсер и как мало помогает ему этот забавный танец. Из живой перчатки закапала кровь.
Черный жар волнами растекался по ладоням Джапетто. Он нетерпеливо натыкал в куколку все оставшиеся зубы: в руки, в ноги, в туловище и голову – они пуговицами усеяли глину. В открытом ящике бурлила жизнь.
Постукивая морскими камешками, зубы хлынули на пол. Феликс плясал, потрясая перчаткой. Зубы заскакали к нему, роем облепили вздрагивающую ступню, полезли к ляжкам.
Джапетто дивился их разнообразию: старые зубы из прошлых фильмов получили новые роли. Акульи зубы, клыки оборотней, клыки вампиров, кинжальные острия крокодилов. Коренные зубы зомби и бивни огров-людоедов. Все они щелкали и клацали, подбираясь к добыче.
Заваленный зубами Феликс с воплем рухнул на пол. Ненасытный белый блеск скрыл его под собой, костюм от Армани рвался и сползал с тела. Искрами летели черные клочья. Зубы делали свое дело – добирались до мягких тканей под одеждой.
Джапетто вертелся на табурете, его лицо пилой располосовала ухмылка. Ноги болтались в такт кастаньетному клацанью зубов. Клака-клак. Клака-клак. Клака-клак.
Поглощенный мельтешащим роем Феликс уже скрылся из виду. Сухое клацанье зубов сменилось влажным хрустом. Бешено сучившие конечности замедлили движение и теперь только бессильно, вяло отмахивались. Пластиковая подстилка покраснела.
Зубы Джапетто пробивались в глубину, а вокруг громоздились клочки Феликса. Его, как меловая линия – труп, окружили горы красного фарша. Рвались покровы, зубы впивались в глину. Хруст перешел в гулкое постукивание. Суше, жестче, острее – дошло до кости.
Море зубов скрежетнуло и застыло. Джапетто спрыгнул с табурета. Ногой откинул крошево зубов, любопытствуя, что под ним осталось. На пластиковом полотнище лежал скелет с дочиста обглоданными светлыми костями. На черепе косо сидели очки. Костяные челюсти разинуты в безмолвном вопле.
Возвышаясь над деревушкой Феликс Шпиц, с застывшей ухмылкой на лице, Джапетто дивился красоте разрушения. «Взгляните на мои великие деянья, владыки…»
Кто следующий?
Джапетто грел руки в ноябрьской зяби. Снова задымила стальная бочка. В печи, занятой Милтоном, места не осталось, и Джапетто управился с Феликсом как мог. Лохмотья одежды, пара очков и два изжеванных ботинка отправились в огонь. Джапетто поднес к губам сигару, прикурил.
Искра на кончике погасла. Сигара вывалилась изо рта. Джапетто встряхнул резкий холодный душ. Поверх высокого забора дергался, извергая воду, желтый шланг – первым досталось Джапетто, за ним бочке. Огонь зашипел и свернулся под струей. Над забором высунулась обмотанная бинтами физиономия.
– Это, – прорычал Августус Фрай, – за мое погубленное белье. Сейчас же уберите свою вонючую бочку.
Джапетто с обвисшим от воды монашеским венчиком волос промолчал. Подобрал промокшую сигару. Перед глазами горело лицо Августуса Фрая. Джапетто вернулся в мастерскую, унося в памяти это лицо, припасая его на потом. Пока у него были другие, неотложные дела.
Сообщение, отправленное им Дамьенну Посту, было откровенной наживкой: «Ждем в мастерской, Милтон/Феликс здесь».
Джапетто рычал, загружая на планшет два портрета из рекламного поста: Дамьенна и Ольги Фосс. На верстаке уже лежали два больших кома красной модельной глины. Джапетто принялся раскатывать и месить, превращая глину в бюсты. Потом взял скальпель и приступил к работе.
Они прибыли одновременно, в три пополудни: режиссер Дамьенн и сценаристка Ольга. Впустив их, Джапетто незаметно запер дверь и спрятал ключ в карман.
Пряча глаза в тени андалузской шляпы, а лицо за черной бородой, Дамьенн Пост выглядел как обычно: сбежавшей от хозяина тенью. Черное кожаное пальто скрывало фигуру, ниспадая до самых щиколоток. Его мрачная готическая наружность всегда представлялась Джапетто напускной, как и лишнее «н» в Дамьенн.
Джапетто взобрался на табурет. Он успел вынести стулья, вынудив гостей остаться на ногах. Ольга Фосс подозрительно оглядела помещение, не упустив и выстеливший мастерскую пластик. Ольга состояла из сплошных углов: обесцвеченное каре, как у человечка из Лего, остроугольные оценивающие глазки, острый треугольник рта. Под кожаной байкерской курткой проглядывала картинка на футболке – из «Суспирии». В глухой сумрачной мастерской атмосфера между хозяином и гостями сгущалась.
– Ладно, – нарушил молчание Дамьенн, – где они? Феликс, Милт… – Взгляд Поста уперся в красный бюст на верстаке. – Это я?
– Незаконченный, – сказал Джапетто. – Скоро доделаю. Сувенир. Я к каждому фильму такие делаю. Прощальный подарок – вам от меня.
Пост прищурившись, подозрительно разглядывал бюст – щедрость Джапетто не внушала ему доверия. Может, взятка, чтобы не забыли упомянуть в титрах?
– Глаза не такие, – нахмурилась Ольга. – Бородка хороша, отдаю должное, а вот нос… над ним тоже нужно поработать.
– А, я и для вас делаю, – сказал Джапетто, запустив руку под верстак. Рядом с бюстом Дамьенна встал второй.
– Ну, Ольга, – заметил Дамьенн, – ты должна признать, тебя он ухватил.
Ольга пристально всматривалась в глиняную группу. Джапетто передал ее угловатые черты с неприятной точностью.
– Верхняя губа совсем не удалась, – заявила, скрестив руки на груди, Ольга.
За занавеской в пыльном углу пульсировали козлиные глаза Могона. Тело Джапетто пробрал знобкий черный жар. Не позабавиться ли, прежде чем браться всерьез? Незаметно запустив ладонь за бюст Дамьенна, он отвесил глине шлепок ладонью.
– Какого беса? – взвился Дамьенн. Он потер затылок под съехавшей набекрень шляпой. И в недоумении уставился на Ольгу.
– Зачем это, – не сводя с нее взгляда, вопросил Джапетто, – вы его ударили?
– Ничего подобного! – возмутилась Ольга и толкнула Дамьенна в грудь.
Их разделила пропасть подозрения. Джапетто глубже вбил клин.
– Кто убил моего Могона?
Завертелись головы, заметались горящие взгляды. Дамьенн заговорил о том демоне, о котором все молчали.
– Ладно, поговорим о настоящем деле, – сказал он. – Где он? Где костюм?
Джапетто повторил, жестко растягивая слова, превращая вопрос в утверждение:
– Кто. Убил. Моего Могона.
Пауза. Пропасть. Рты приоткрылись, готовясь извергнуть ложь.
– Это потому, что другой, – сказала Ольга, – в десять раз лучше.
Дамьенн хлестнул ее взглядом.
– А что? – Ольга пожала плечами. – Все равно он бы рано или поздно узнал. Могона сделали в «Скинуокер». С бо-ольшими усовершенствованиями. Дамьенну нужна была модель, реагирующая на движения актера, верно, Дамьенн? Ваш дурацкий костюм – только основа для компьютерной графики.
– Основа? – задохнулся Джапетто. Чека Ла Граната выдвинулась из корпуса. – Основа? Вы извели девять месяцев моей жизни, чтобы тупой Брайан Кокс мог встать на нужную отметочку? Vaffanculo!
Взгляд Джапетто впился в отвергнувших его Могона. Теперь ясно, почему Дамьенн не спешил подобрать актера под его костюм. Чека гранаты со звоном вывалилась. Еще чуть-чуть, и рванет.
– Потому-то нам и нужен ваш Могон, – сказала Ольга. – А теперь отвечайте на его вопрос. Где костюм?
Джапетто был сыт по горло. Он развернул бюст Ольги затылком к себе. Его не тянуло улыбаться, но Баал-Берит требовал. Застывшая улыбка разрезала его лицо, сморщив бледную кожу щек. Черный жар хлынул в пальцы. Джапетто вдавил в бюст Ольги большой палец. Мазнул по прохладным глиняным губам. Крик прозвучал на удивление приглушенно, будто из-под воды. Джапетто поднял глаза. Губы Ольги стянулись в одну раздавленную малинину.
Пост не успел опомниться, как Джапетто занялся его бюстом. Ему тоже запечатать рот? Или прежде попробовать другое? Он прищемил ему нос пальцами. Мягкая красная глина смялась под подушечками.
Дамьенн вскинул руки к лицу. Между пальцами потекли красные ручейки. Джапетто смотрел, как корчатся, выплясывая в ритме боли, его селяне. Сдавленные стоны Ольги слились в мрачном дуэте со стонами Дамьенна.
Взметнув полы пальто, Дамьенн сгреб Ольгу и качнулся с ней к двери мастерской. Джапетто полюбовался, как Пост в панике толкает и рвет запертую дверь. Из прищемленного носа струилась кровь. Пост выхватил из чехла телефон и в расчете на немедленный ответ нажал мгновенный набор Милтона Хайндса.
По мастерской разнеслась мелодия рингтона.
Взгляд Дамьенна заметался, отыскивая источник звука. Округлившиеся глаза остановились на печи у стены мастерской. Джапетто обругал себя: не растоптал хорошенько телефон Милтона.
– Какого хрена телефон Милтона делает у тебя в печке?
Ольга отползла спиной к двери, зажимая ладонью перекрученные губы. Джапетто завертелся на табурете. Мимо в развевающемся пальто метнулся Дамьенн. Остановившись у печи, припал ухом к дверце. За ней чирикал телефон Милтона. На макушке у Джапетто проступили бусинки пота. Дамьенн распахнул дверцу печи.
Закаленный постановщик фильмов ужасов никогда еще не видел мертвецов. Милтон Хайндс стал первым. Под тяжестью головы верхняя половина его туловища вывалилась из печи. Захрустели хрящи перекрученной шеи. Один глаз был закрыт, другой открыт. Пост отшатнулся от дверцы, метнул перепуганный взгляд на Джапетто. Тот уже держал бюст Дамьенна на коленях, как отрубленную голову на блюде. Занеся открытые ладони для хлопка, Джапетто с маху, от локтя отвесил две хлесткие затрещины по глиняным ушам.
Шляпа свалилась на пол мастерской. Руки Поста взметнулись к вискам, пораженным громовым ударом. Дрожащие гитарной струной глаза остановились на бюсте. Там, в полутемной мастерской, Дамьенн проникся ужасающей властью Джапетто.
– Голову, Джапетто. Отдай мне мою голову. Не знаю, что это за дерьмовое вуду, но верни мне, на хрен, мою голову.
Джапетто подтянул бюст к груди на манер защищающего мяч вратаря. Помотав головой, он раскинул руки, грозя взрывом аплодисментов. Дамьенн съежился под взглядом единственного глаза на обвисшей голове Милтона и, устрашенный, поспешно сменил тон.
– Ты только скажи. Все, что хочешь. Джапетто Савини первый в титрах. Хочешь на хреновы афиши выше Брайана Кокса? Лично гарантирую. Давай сторгуемся. Отдай голову, получишь своего Могона!
Джапетто, не убирая занесенных ладоней, обдумал предложение.
– Оригинальный дизайн? Мой дизайн? Полная свобода творчества?
– Что угодно! Только отдай голову, Джапетто. Голову отдай. И Ольгу исправь.
– Девять месяцев ты мне лгал, – бушевал Джапетто. С взрывом гранаты на его губах вздулась пена. – Говорил, полная свобода творчества, компьютеры – барахло. Салонные шуточки. Ты зачем меня погубил?
Джапетто выпустил бюст, вцепился себе в кудряшки волос.
– Зачем ты…
Пока он бушевал, Дамьенн сделал свой ход. Выбросив руки, он рванулся от печи за своей головой. Джапетто откинулся на табурете и проворно вдавил в бюст большие пальцы. Глина наплыла на глазницы, лоб слился со щеками. На глаза Дамьенна розовыми полосами пластыря натянулись веки. Режиссер отпрянул, схватив себя за щеки. Пальто смялось пустым мешком, когда он повалился рядом с Милтоном.
Не было времени упиваться зрелищем. В спину ему бил поток силы. Ольга, развернувшись пружиной от двери мастерской, с рвущимся из запечатанных губ ревом рванулась к верстаку. Джапетто опрокинулся с табурета. Ольга тянула руку к своему бюсту. Но промахнулась. Бюст покатился по пластику. Ольга по инерции перевалилась через верстак, взбрыкнула ногами и, оглушенная, растянулась рядом с Дамьенном.
За занавеской высился Могон – последний, кто остался на ногах в этой мастерской.
Постанывая перевернутой на спину черепахой, Джапетто пришел в себя. Не выпуская бюста Дамьенна, он дотянулся до Ольгиного и прижал его к груди. Он терял власть над игрой. Метнув гневный взгляд на Ольгу с Дамьенном, припомнив их коварство – вообразили себя богами над его творением! – он решил, что пора ему самому сыграть роль бога.
В голове взвились вопли селян. Черный жар пробирал трясущиеся руки. Джапетто стиснул бюст с бюстом, почувствовал, как покорна его воле глина. Головы Дамьенна и Ольги притянулись парой магнитов, слившись в смертном, пожирающем поцелуе. Кожа смялась, как грязь под ногами. Брыкались, лягались отбивающиеся ноги. Глина вминалась в глину, бюст в бюст, две головы слились в одну. Джапетто смотрел, как сливаются их лица, покорные власти творца.
Глаз съехал ниже рта, да и рот не остался на месте. Искусный художник слил две пары губ в одну линию, растянувшуюся на всю ширину сплавившихся лиц. Ряд зубов зажужжал горизонтальной молнией. Не считая хруста раздавленных черепов, Джапетто работал в тишине, доводя до совершенства двуглавого Орфа. Баал-Берит переплавлял его гнев в плоть, воплощая смерть и безумие в человеческом теле.
Взбрыкнули напоследок и замерли ноги.
Джапетто возвышался над Ольгой и Дамьенном, над слившимися в одну головами предателей. У него осталось одно желание: чтобы они прожили еще немного. Чтобы увидеть, как моргает глаз подо ртом. Услышать протяжное жужжание молнии зубов.
В этом миг Джапетто стал тем, кем останется навсегда. Не простым смертным – поэтом плоти и крови. Руки возродились, чтобы творить и уничтожать. Весь мир стал спецэффектом, чтобы переплавляться и лепиться по его воле. Полная свобода творчества. Взгляните на мои великие деянья, владыки… Отбросив занавеску, Джапетто пал на колени перед Могоном – с его губ капало: refocillo, refocillo. Взгляните на владыку – Джапетто Савини, Пикассо Баал-Берита.
Кто следующий?
Заходящее солнце окровавило крыши Силвервид-роуд. Джапетто сбросил шляпу в бочку и поворошил в ней палкой. В мастерской лежали в пластиковом коконе Ольга и Дамьенн – куколка, из которой никогда не вылетит бабочка.
Едва Джапетто закурил победную сигару, ему в глаза ослепительно сверкнуло белым. Он поднял взгляд к открытому окну. Августус Фрай из окна своей конторы навел на Джапетто телефон.
– Я ваши костры все заснял! – орал он. – Завтра здесь будут представители совета, Савини!
Джапетто выдул клуб дыма и молча побрел в мастерскую. Пусть за него говорят его руки.
Он снял с крюка на стене искусственную ногу. И сел к верстаку, взявшись за формовочный нож. Прикрыл глаза, призывая к себе вопль. Когда перед глазами встало лицо мумии – Августуса Фрая – он резанул по колену искусственной ноги, поднялся с места и прислонился плечом к двери, воображая себе, как воющий Фрай скачет по конторе, нашаривая отсутствующую ногу. Взгляните на мои великие деянья…
Кто следующий?
Джапетто стянул с дрожащего тела промоченный чужой кровью комбинезон. Он бродил по мастерской – нагой Мидас уничтожения – и обдумывал следующую сцену. Опьяненный властью и силой Джапетто дорвался до небывалой творческой свободы. Есть ли здесь, в эти времена, на этой Земле власть большая, чем в этой низменной мастерской на Силвервид-роуд? Теперь, когда он свершил месть, кто ответит перед могучими руками Джапетто Савини? Кто его узнает? Кто его возьмет? Кто станет следующим? Кто не станет следующим?
Разглядывая ком глины на верстаке, он похрустел суставами пальцев. Потом обернулся к телевизору. На экране светились «Скай-Ньюс». Премьер-министр вошел в дверь Даунинг-стрит и поднялся на подиум.
Джапетто торопливо вылепливал глиняное лицо. Пощекотал правую щеку и метнул взгляд на экран. Премьер-министр прервался на полуслове, чтобы почесать несуществующий прыщик. Джапетто взъерошил себе кудряшки, обдумывая постановку этого эпизода: живого, дышащего ужаса в мировом эфире. Влепить оба глаза на нос и посмотреть, как они будут моргать из ноздрей? Растянуть рот жутким клювом? Или просто насмерть промять лоб? Джапетто потирал руки. Взлетали смерчем сладостные вопли. Он обхватил бюст ладонями и…
– Откройте, полиция.
Джапетто вздрогнул от трех резких ударов.
– Джапетто Савини? Мы хотели бы побеседовать об исчезновении Милтона Хайндса. Открывайте.
Джапетто свалился с табурета и полез под верстак. Скорчившись в его тени, он вцепился пальцами себе в волосы. Так нечестно. Неправильно. Рано они испортили игру. Стук не прерывался, голоса звучали все громче. Орал телевизор. Они слышат, что он дома. Джапетто выполз из-под верстака и тараканом засеменил по полу. Он шмыгнул под занавеску. В полумраке высился Могон, суля защиту. Джапетто прополз у него под копытами, дернул язычок молнии на спине, втиснулся в костюм и застегнулся.
Изнутри Могона Джапетто слышал приглушенные удары. Он припал ухом к животу демона. Если бы полиция явилась с ордером, они бы уже вошли. В чреве семифутового костюма он дождался, пока затихнут удары и удалятся голоса. И рассудил, что можно спокойно вернуться к работе.
Он запустил руку себе за спину, стал нащупывать молнию. Толстячку в костюме было не развернуться, пальцы скользили по подкладке. Прижавшись лицом к брюху Могона, завернув себе руки за спину, он все отчаянней скреб пальцами. Искал молнию, а упирался в подкладку. Руки облепила тягучая жидкость, словно латексный костюм протекал.
Молния… Где молния? Бранясь в живот Могону, Джапетто ощутил жар сдавленного дыхания. Кожу украсили жемчужинки пота. Костюм с каждой секундой делался теснее. Джапетто ворочался внутри, пытаясь развернуться – миниатюрный Гудини в завязанном мешке. В дверь опять застучали.
Джапетто инстинктивно позвал на помощь. Стук продолжался, делался громче. Ба-дум. Ба-дум. Ба-дум-дум-дум. Только теперь до него дошла ужасная истина. Этот тук-тук-тук – не в дверь. Полиция не возвращалась. Это колотилось его сердце.
В ловушке собственного изделия перепуганный Джапетто рвал пальцами подкладку. Костюм протекал все сильней, пальцы облепил клейкий соус. Хватая ртом воздух, он обдавал себя собственным горячим дыханием. Топал ногами. Перебирал руками. Обливался потом в душном зное. Еще раз позвал на помощь. Его призыв утонул в резком звуке, отдавшемся внутри костюма – в предсмертных воплях древних селян, запутавшихся в нутре Могона.
Чем сильней он извивался и корчился, тем тесней становился Могон. Джапетто как рыба глотал скудный воздух. Горячий пот облепил его голое тело. Еще одно откровение – куда страшнее, чем про стук сердца.
Протекал не костюм. Протекал он сам.
Вопли Джапетто слились с голосами селян. Костюм в ответ поднажал. Джапетто прилип к смыкающимся стенам, его кожа уже плавилась, размягчалась… Треснули и стали крошиться ребра. Ссыхались почерневшие легкие.
Переплавленный мощью Баал-Берита, он издал последний хриплый вопль. Волна плоти втиснулась в открытый рот. Череп оседал, сливаясь с плечами. Плечи стекали в бедра. Пока мозг еще не вскипел бессмысленной похлебкой, Джапетто была дарована одна последняя мысль – или не мысль, а ощущение: матери, пожираемой заживо изголодавшимся чадом.
Баал-Берит передернул плечами, устраиваясь в костюме Могона. Почему он не впитал в себя что-нибудь более существенное? Что-нибудь… повозвышенней? Горячий вздох презрения к своему недостойному состоянию вырвался из крокодильего рыла. Понтифик Люфицера, призванный низменной человеческой речью, перелитой учеником в заклинание.
Refocillo. Восстань. Refocillo. Оживи. Refocillo. Воскресни…
Плескавшийся у него внутри черный бульон отозвался без промедления. Он перекатился, потек по веревкам жил. Рыло вытягивалось. Конечности вздувались буграми. Вспышкой адски-алой плоти демон взметнулся к потолку – и тут уперся в свои границы.
Рогатая корона скребла по потолочным балкам мастерской. Баал-Берит оглядел свои владения и решил покинуть их немедля.
Он на пробу встряхнул ногой, пощупал половицу раздвоенным копытом. То, что осталось от двери мастерской, косо повисло на одной петле, цепляясь за косяк расшатавшимся зубом.
Вдохнув запах новых владений, чудовище оглядело ночное небо. В млечном сиянии луны избавившийся от пределов роста Баал-Берит раздулся сильнее прежнего. Багровый гейзер адски-алой плоти рванулся от земли. Выросши выше крыши мастерской, демон расправил крылья. Он не сразу разобрался, что делать с новой частью тела, но вскоре оценил обещание полета, принесенное новой конструкцией.
Тяжело захлопали крылья, копыта оторвались от дорожки. Выше и выше взмывал демон в ясное ночное небо. Баал-Берит бросил тень на крыши Силвервид-роуд, окинул взглядом искорки городов вдали.
Черное сердце билось в такт ударам крыльев, крокодилье рыло рассекала ухмылка. Белые костяные глаза Баал-Берита блестели, предвкушая жестокие радости. Нетронутые еще селения под ногами. Зажатые в кулаке комья праха. Каплющая сладчайшим соком плоть.
Взгляните на мои великие деянья, владыки…
Кто следующий?