Ее разбудил ворвавшийся в спальню визг металла, Распахнув окна, Шанта Капур выглянула на исхлестанную бурей улицу. Окно выходило на угол Силвервид-роуд. Теперь она, привлеченная зрелищем катастрофы, стояла под усиливающимся дождем в шлепанцах и флисовой пижаме.
Здесь, в потемневших от дождя пижамах и сорочках, уже собралась половина улицы. Дымились вмятые в фонарный столб останки «Фольксвагена-Гольф». Его капот смялся складками аккордеона, передние колеса уткнулись в поребрик. На выброшенное сквозь ветровое стекло безжизненное женское тело уже слетелись мухи, кружили, невзирая на ливень.
Асфальт был залит дождем и кровью. Полицейская машина озаряла все голубыми вспышками. Щелкал и вспыхивал, щелкал и вспыхивал желтый индикатор. Шанта заморгала от цветных сполохов; ее внимание привлек мимолетный проблеск. У подножия столба пульсировал жаркий розовый свет.
Соблазненная его мерцающим теплом, Шанта на время затерялась в сиянии. Его мягкое биение словно отзывалось ударам сердца. Она распахнула глаза. Свечение пропало. Вернулись холод и дождь. «Игра света, – сказала она себе. – Игра света в дождевых каплях».
Она отвернулась от места аварии и стала рассматривать толпу: знакомые, вечно неизменные и вечно немые маски, призраки Силвервид-роуд. Любитель стоять нагишом за занавеской из номера 22 со своей крошечной женщиной вполовину его младше. Сноб из номера 17 цокает языком и подкручивает усы. И тот серый карлик из номера 15 с улыбочкой фотографирует крушение.
Вой скорой отвлек ее от лиц. Из машины выскочили двое парамедиков, распахнули заднюю дверь, выдернули носилки. Толпа разрослась, обступила место аварии стеной бормочущих теней. Шанта, привстав на носки шлепанцев, вытянула шею. Она видела, как медики поднимают тело с вывернутыми, как у жука, ногами.
Шанта охнула и зажмурила глаза, заслоняясь от изувеченного трупа. «Бедняжка, – шептала она. – Бедная, бедная девочка…» Услышав, что носилки закатывают в скорую, она, повинуясь нездоровому позыву, решилась посмотреть.
Ее взгляд уткнулся в вывернувшееся из-под простыни лицо. Мотающаяся голова будто искала ее глазами.
Мокрые черные волосы. Безумные белые глаза. Ободранное красное лицо.
– Ты в порядке?
Шанта оторвалась от видения, повернулась к шлепающему под дождем человеку. Он жил дальше по улице, водил белый фургон, брил голову и ходил вразвалочку, как престарелый футбольный хулиган. Шанта всегда переходила на другую сторону улицы. Терри Слейтер из дома номер 16.
– Думаю, у меня шок, – ответила Шанта, прячась под флисовым капюшоном. Перед глазами моталась окровавленная голова. Этого видения дождь не смоет. Мокрые черные волосы. Безумные белые глаза. Изодранное красное лицо.
– Да тут, поди, у всех шок, – отозвался Терри. – Услышал грохот, выхожу, а полиция уже тут как тут. Глазам не верю. Видно, за ней и гнались.
– Думаю, у меня шок, – повторила Шанта. И опустила взгляд на асфальт, отвлекшись на шлепанцы Терри – промокшие шлепанцы с узором в виде мишеней для дартса.
– Хорошо, в дом не въехала, – с неуместным оживлением рассуждал Терри, мысленно преувеличивая катастрофу. – А вообрази, если бы не этот столб… – Он помолчал, угадав, что с лица Шанты сходят все краски. – Слушай, может зайдешь к нам ненадолго? Мэри помчалась ставить чайник. Согреешься чашечкой чая, шок и пройдет, а?
Санта посмотрела на телефоне: 1:31. Она встряхнулась, собралась.
– Вы, право, очень добры, но мне завтра на работу, так что…
– Терри Слейтер, – представился тот, протягивая ладонь для рукопожатия. Шанта засунула руки в карманы, слабо улыбнулась ему сквозь дождь и захрустела по своей гравийной дорожке к дому.
В номере 10 она вытерла полотенцем черные волосы и забралась под одеяло. Ворвавшийся в спальню скрежет металла еще висел в воздухе замирающим эхом, отдавался в стенах.
– Бедняжка, – шептала она в подушку. – Бедная, бедная девочка….
Она погрузилась в неверный сон, металась и ворочалась среди горящих розовым сновидений.
На следующий день Шанта сидела за своим столом в финансовом отделе «Блубелл-архитектс». В голове после бессонной ночи еще мутилось, силы вытекли. Звонили телефоны, суетились коллеги. Длинные офисные лампы светили мутновато и подвывали. Шанта еще дальше ушла в себя. Ее начальница Танис спросила, здорова ли она. Шанта покачала головой, сказала, мол, все в порядке, просто плохо спала ночью.
Танис не настаивала. Она знала о разводе. О Крише, о его норове и мерзких ссорах из-за дома и машины. Шанта устала от разговоров на эту тему. Любое слово натыкалось на ту же кирпичную стену сочувствия. «Найдешь другого», – говорили ей с натянутой улыбкой. «Тебе всего тридцать, ты молодая, хорошенькая, найдешь другого, найдешь другого…» Криш ушел из дома, Шанта выиграла сражение, но в душе теперь было так же пусто, как в отвоеванном доме.
Она уставилась в свои таблицы. Цифры переползали с места на место, шевелились, как мухи. Заслоняясь от непоседливых графиков, она закрыла глаза и перенеслась обратно, на Силвервид-роуд. Когда она в семь часов вышла к поезду, «фольксвагена» уже не было. Пустое место обнесли полицейской лентой, она шелестела и поблескивала на солнце. Шины отпечатали на асфальте узор крокодиловой кожи. Фонарный столб над ним выгнулся от удара. Может, это блестели на солнце вылетевшие при крушении стекла, только ей чудилось сияние, горячий розовый свет у подножия фонаря.
Шанта открыла глаза, вспомнив тело на капоте. «Бедняжка, – беззвучно произнесли ее губы. – Бедная, бедная девочка…» Цветы. На обратном пути со станции Мидуэй надо купить цветов.
Кто она была? Между совещаниями, е-мейлами и звонками Шанта обновляла ленту новостей, искала сообщения об аварии на Силвервид – но пока не нашла ни слова даже в «Мидуэй-хроникл».
Простояв всю дорогу в набитом поезде, с ноющими от узких туфель пальцами ног, Шанта свернула с Валериан-вэй с букетом в руках. Псевдотюдоровские домики Силвервид вспыхивали, как под стробоскопом, в мигании уличного фонаря. Шанта подошла к месту аварии. С утра кое-что переменилось. Сняли ленту, отмыли асфальт. И вот цветы. Цветы тоже свежие.
Вокруг фонарного столба цвел скорбный сад. Шанта присела на корточки, читая записки. «Думаю и молюсь… теперь с ангелами…» Она догадывалась, что эти бесцветные соболезнования – от соседей. А где же записки от родных и друзей? Неужто жизнь может закончиться в такой нелюбви и пренебрежении? Как хоть ее звали, бедняжку?
Не зная, как надписать букет, Шанта у флориста начертила на карточке косой крестик поцелуя и сунула картонку в пучок белых лилий. Расчистив место, она раскладывала цветы, но ее взгляд все притягивало горячее розовое свечение. В глубине цветника приткнулся неподписанный букет. Над целлофаном рассыпалось созвездие орхидей: лепестки горели розовым, сердцевинки пылали желтым, а кругом собрался складками воротник лимонно-зеленых листьев. Шанта вдохнула лимонный запах. Закрыла глаза от мигающего света. Запах орхидей развернул в памяти изысканную картину. Летний закат, небо горит, веет нежнейшим ветерком. Лаймовые рощи Гуджарата наполняют окрестности цитрусовым ароматом. Ей было четырнадцать, Равишу пятнадцать, робкое тепло первого поцелуя и…
Взревел гудок. Мимо на белом фургоне пронесся Терри Слейтер, махнул ей из кабины. Шанта спохватилась, раскраснелась от пробужденных запахом воспоминаний. Стянув черную кожаную перчатку, она пошарила в букете в поисках записки. Слишком дорогие цветы, такой заботы ее соседи проявить не могли, однако в букете не нашлось ни меток, ни карточек. Просто звезда орхидей и сладкий блеск цитрусов.
Тянуло скорей домой, избавиться от высоких каблуков. Шанта выпрямилась, встала над мемориалом. Может, эти букеты все-таки оставили родственники? Может, их боль еще слишком остра для слов?
На той же неделе Шанта задержалась по дороге от станции Мидуэй, чтобы сфотографировать свои лилии. Утренние заморозки и бушующие по ночам грозы понемногу брали свое. Чернила слезами стекали с размокших записок, лепестки сворачивались, краски сливались с уличной грязью. Под мерцающим светом склоненного фонаря по-прежнему сияло созвездие орхидей. Шанта вдохнула их цитрусовый запах – ее тянуло к воспоминаниям, которые он ей возвращал. Она снова перенеслась в Гуджарат, под нежный ветерок, приносивший аромат лаймовой рощи. Равиш, первая любовь, его робкие поцелуи, теплые и соблазнительные, как выгоревшие летние небеса.
Вечером, задергивая занавески в спальне, она бросила взгляд через улочку – один прощальный взгляд. Орхидеи светились в ночи, взывая к опустевшему сердцу.
Когда закрылись занавески и погас свет, из желтых глоток вытекла тьма. Под фонарным столбом разрастались тени, похрустывая, превращаясь в темную фигуру. Она беззвучно щетинилась среди цветов, вглядываясь в окно номера 10.
Кто она была? Этот вопрос так долго кружил в голове, что любопытство остыло до боязливой тревоги. Может быть, лучше не знать. Лучше, чтобы ее тело никогда не было живым. На девятый день с ночи аварии «Мидуэй-хроникл» наконец дала ответ. Шанта клевала свой сэндвич, листая утренние новости, когда страница обновилась, мигнув заголовком: «Тайна погибшей в Мидуэе девушки». Шанта подалась к экрану.
Ее звали Петра Уэйд, тридцати лет, работала в городе. Жила одна в районе Свелтан, всего в миле от дома Шанты. Ее «фольксваген», выжимая семьдесят миль на улице с ограничением двадцать, разбился на Силвервид-роуд, уходя от дорожной полиции. Согласно докладу коронера, следов спиртного, наркотических веществ или лекарственных препаратов не обнаружено; полиция Кента не может объяснить причины столь опасного вождения. Следствие продолжается.
Шанта отмотала назад и вся погрузилась в изучение фотографии Петры, дивясь ее красоте: блестящие черные волосы уложены почти как у нее самой, золотистая кожа, большие темные глаза и…
В офис ворвался визг металла. Фотография Петры дрогнула и стала меняться. Ее лицо разбилось, сменившись другим. Шанта замерла перед безмолвно кричавшим с экрана пустым взглядом.
Мокрые черные волосы. Безумные белые глаза. Ободранное в кровь лицо.
Шанта метнулась через офис, опустив глаза и зажав мысли в кулак, скрылась в туалете. Одна перед раковиной, включив воду на полную, она умывала лицо и смотрела в зеркало, содрогаясь от собственного отражения.
В тот вечер она поехала на Мидстоун-роуд для еженедельного свидания с мамой, Нишей, – сокрушительной, яростно-повелительной силой, за которую она цеплялась все дни развода. Ниша была плечом, на котором можно выплакаться, мерцающим светочем в черной ночи.
Шанта не любила водить машину: красная «мазда» принадлежала Кришу и хранила в себе память о затягивавшихся до ночи ссорах. Короткие еженедельные поездки на Мидстоун-роуд стали средством вернуть себе чувство собственности. Садясь за руль его любимого автомобиля, она чувствовала, что бросает ему вызов.
Дом Ниши был переполнен не только любовью, но и приготовленными любящими руками угощениями – Шанта каждую неделю покидала ее дом, нагруженная пирамидой пищевых контейнеров. Этого хватит, шутила Ниша, чтобы пережить апокалипсис. За кофе Шанта показала ей фотографии цветов и спросила, не знает ли она, почему не вянут орхидеи.
– Смотри, – сказала Шанта. – Правда, красивые?
Едва взглянув на орхидеи, Ниша отшатнулась от экрана, скривив рот в наигранном отвращении.
– Вот гадость. Не удивительно, что их выбросили. Они точно не пластмассовые?
– Никакие они не пластмассовые, мама.
– У тебя ужасный вкус, – засмеялась Ниша, возвращая ей телефон. – Даст бог, они скоро засохнут. Насекомые доделают остальное.
Шанта скрыла обиду на смех матери, но об орхидеях больше не упоминала.
По утрам и вечерам ее тянуло на место катастрофы. Шанта поправляла увядающие букеты, хранила память о Петре Уэйд. Она выливала бурую воду из целлофановых упаковок, распрямляла согнувшиеся стебли. Жизнь вокруг иссякала, а созвездие орхидей цвело по-прежнему, не желая уступать стихиям. Шанта чувствовала, как их упорство передается ей: держись во что бы то ни стало! Она приседала на корточки, вдыхала запах лимонов, и сердце тихонько стучало в такт разворачивающимся воспоминаниям. Лаймовая роща, Равиш, робкие поцелуи первой любви. Ее заливали теплые как кровь волны.
Поздним субботним вечером, прижав холодную ладонь к стеклу спальни, пожелав доброй ночи сияющим орхидеям, Шанта увидела, как вылезший из «лендровера» толстячок направился к мемориалу на месте катастрофы. Огляделся, присел и потянул. Шанта слетела по лестнице, вылетела из дверей, прохрустела мимо «мазды» по гравийной дорожке и выскочила перед человеком под фонарем.
– Вы что это делаете? – изумляясь собственной ярости, вопросила она.
– Господи, женщина. – Человек встал. – Не смейте так со мной разговаривать.
Этот. Через дорогу. Завитые усы из номера 17.
– Не вам их забирать, – понизив голос, сказала Шанта.
– Они не ваши, – пропыхтел Августус Фрай. – Они ничьи. – Он крепче ухватил орхидеи. – Сколько недель прошло, как эта дура влупилась в столб. Как мне продавать дом, когда под окнами устроили кладбище? Они создают такую атмосферу, что… – Августус понюхал цветы и брезгливо встопорщил усы. – Воняют тухлятиной. Им только в мусорном баке и место.
Шанта скривилась от хруста целлофановой обертки. Орхидеи сминались, корчились, его пальцы пережимали желтые горлышки. В ее ушах звучало тихое, умоляющее поскуливание.
– Я их заберу, – смягчая тон, сказала Шанта. – Нельзя же выбрасывать такую красоту. Пожалуйста, не надо. Пожалуйста.
– Прошу, – ответил Августус, ткнув цветами ей в грудь. – Забирайте себе цветы покойницы.
Прижав орхидеи к сердцу, Шанта смотрела, как Августус Фрай шествует к своему «лендроверу». Хлопок двери, рев мотора – и Августус Фрай умчался в ночь.
Возвращаясь по дорожке к дому, Шанта шарахнулась от черной молнии. Галка, опустившись на крышу «мазды», уставилась на Шанту. Она скрежетала клювом, щелкала, скребла когтями по металлу. От блеска серебряных глаз Шанту пробрал озноб, словно из сердца выкрали удар. Хлопнув крыльями и вскрикнув «ак-ак», галка растворилась в ночи. «Ужасная птица», – сказала себе Шанта, чувствуя, как тает призрак озноба.
На кухне дома номер 10 она положила орхидеи в мойку. Открыла шкаф, припомнив в ярости разбитую Кришем белую вазу. Она уже успела забыть, когда покупала цветы. Так и не заменила ту вазу.
Вывернув спагетти из банки на кухонный стол, она налила воды и бережно перенесла букет в банку, растрепав пучок лимонных листьев, чтобы раскинулись воротником по кромке. Она еще задержалась в кухне, вдыхая запах цитрусов. А когда, почистив зубы, вернулась, в банке почти не осталось воды.
– Боже мой, как же вы изголодались, – приговаривала Шанта, поглаживая шелковистые мягкие лепестки. Орхидеи отвечали на ласку, облизывая пальцы влажными шелковыми язычками. Она доверху долила воды из-под крана. Желтые глотки распахнулись птичьими клювами.
После Криша у нее так много сил уходило на себя, что она разучилась о ком-то заботиться. Эту ночь, решила Шанта, орхидеи поспят наверху. Она поставила цветы катастрофы на столик у кровати, на то место, где раньше стояло свадебное фото, и свернулась под одеялом.
Когда Шанта погрузилась в жаркие розовые сновидения, банка зашевелилась. Из желтых глоток ручейком вытекала тьма. Она набирала силу, как черная снеговая туча, и переливалась в тени у подножия кровати. Черные глаза тихо шелестели, подглядывая из-под ощетинившихся ресниц.
Они приветствовали ее пробуждение сиянием со столика у кровати. Шанта выпростала руку из-под одеяла, вдохнула цитрусовый запах. Горящие розовые лепестки, теплые как плоть, обвили ей ладонь. Она скользнула пальцем по стеблям, качнула огненные губы. Просыпающееся сердце застучало живее. Нежные лепестки расходились, аромат становился все слаще. Ее палец юркнул глубже, погрузился в желтую глотку.
Рука снова нырнула под одеяло. Шанта задыхалась в облаке соблазна. Лимонная роща, цитрусовый ветерок, влажное касание первого поцелуя. Равиш тянулся к ней горячими розовыми губами, его желтые глаза пылали. В то утро Шанта усаживалась за свой рабочий стол раскрасневшаяся, сияющая. Танис спросила, с кем было свидание.
Дни проходили в цитрусовом тумане. Запертое сердце Шанты распустилось, затерявшись в дымке розового соблазна. Цветы катастрофы звали ее днем и ночью, ручейком затекали в мысли.
Орхидеи оказались неувядающими. Шанта купила новую белую вазу с неярким узором из сердечек. В нее вмещалось два литра, но все казалось мало, мало. Чем больше она питала цветы, тем громче они сияли.
Затопивший дом цитрусовый запах проник во все комнаты. Шанта склонялась над орхидеями, позволяя благоуханию проникнуть в сердце. Лимонная роща, Равиш, первая любовь, первый поцелуй – воспоминания разлетались цветочной пыльцой, их разносило вдаль и вширь. Их место занимал розовый жар, пульсировавший под закрытыми веками. Шанта вскоре забыла, откуда эти цветы.
Сквозь мерцающую дымку уставившись в таблицы, она тупо выслушивала озабоченную Танис: «Задерживаешь работу, небрежна, грезишь наяву, не укладываешься в сроки». Все ли в порядке? Не нужна ли помощь отдела кадров?
Слова сливались в металлическое мурлыканье.
А в спальне, пока Шанта спала, изливался цитрус, журчал ручеек темноты. Щетинистые руки гладили ей волосы. Черные провалы холодно, властно наблюдали.
Ниша, взглянув на вошедшую Шанту, решила промолчать. Они ели за обеденным столом, уставленным тарелками и пиалами. Ниша распекала незнакомую Шанте кузину из Лидса.
– Не знаю, может, я слишком за нее переживаю, – закончила она. – Шанта? Алло?
Шанта сквозь розовую дымку заморгала на мать.
– Извини, задумалась о работе… кое о чем по работе. Вовсе не слишком, мама. Что ты лучше всего умеешь, так это заботиться о других.
Ниша усомнилась, комплимент это или шпилька. Вилкой гоняя рисинки по тарелке, она решила, что теперь уже позволительно заметить присутствие в комнате розового слона.
– У тебя обновки, – сказала она, имея в виду новый наряд дочери. – Шанта, с каких пор ты носишь розовое? Ты криком кричала, когда я тебя одевала в розовое. Ты же терпеть не могла этот цвет.
Шанта упрямо потянула себя за подол пурпурно-розовой кожаной юбки.
– Тебе не нравится? Мне показалось, пора что-то поменять.
– Ну, тебе не слишком к лицу, – ответила Шанта и указала вилкой: – И эти высокие желтые сапожки тоже.
В ту ночь, во втором часу, Шанта проснулась. После ухода Криша она стала с тревогой замечать темную музыку своего дома. Скрип рассевшихся половиц. Стоны неисправных труб. Ниша пошучивала, что старый дом разминает кости. Шанту ее легкомыслие не слишком утешало. Щелчки и шорохи пели одинокую песню, напоминали, что Шанта живет одна.
А сегодня, когда она лежала в постели, к ней подкралось странное чувство. Будто сегодня она не совсем одна.
Шанта беспокойно пошевелилась. Что-то кололось под простыней. Что-то царапало кожу, и от матраса несло промозглым холодом. Она осторожно приподняла одеяло.
Цветы катастрофы лежали у нее на груди. Зияли в темноте желтые глотки. Тонкие усики от стеблей кольцами стекали на простыню. Шанта напряглась. Опять это чувство. Словно чьи-то руки невесомо перебирают ей волосы.
Она вскочила из постели, запустила пальцы себе в волосы. Она ощутила движение в темноте: тень отступала в черноту с быстрым вдохом, словно забиралась обратно в кровать.
Она бросилась к выключателю. Ударил в глаза яркий свет. Она моргнула. Дверь закрыта. Окна тоже. В комнате пусто. Шанта взглянула на вазу у кровати – стоит ровно, как стояла.
Но вот в углу какое-то движение. Словно застигнутая врасплох ярким светом, сорвалась с места муха, заметалась по комнате. Шанта смотрела, как она понеслась к орхидеям, опустилась на кровать, юркнула к розовым губам и скрылась в желтой глотке. Крылья не гудели, не звенели – она летела беззвучно, как клочок тени.
Шанту затошнило. Это муха забралась ей, спящей, в волосы. И устроила тайное гнездо в орхидеях. Влажное цветочное горло, куда она сама погружала, макала пальцы для собственного удовольствия.
Ее переполняло холодное отвращение. Она уставилась на цветы катастрофы – яркий свет обнажил их неуместность. Как они вообще сюда попали? Могла она во сне дотянуться до вазы? И позвать их разделить с ней постель? Если так, она, верно, выжила из ума. До чего же она себя довела? Сквозь тошноту прорвалась ясная мысль. Глаза Шанты разгорелись гневом.
Краски, мутившие ей мысли наяву, обращались в дым, сгорали углем. Раньше был Криш, теперь цветы: она уступала власть над собой обманчивому желанию. Чем она заполнила свое сердце?
Шанта скривилась от заполнившего спальню запаха цитруса. И поспешно прикрыла рукой рот, заслоняясь от аромата. Этот противный усач из дома напротив… Он прав. Цветы катастрофы – не ее цветы. Они ничьи. Они принадлежат Петре Уэйд. Уничтожить их она не посмеет. Но уж как-нибудь поможет им умереть.
Металлический поцелуй прошелестел в воздухе, когда она выхватила орхидеи из постели. Внизу, в ярко освещенной кухне, она обыскала шкафчик под раковиной.
Цветы в ее руках разевали желтые глотки. Шанта захрустела по гравию дорожки прямо к святилищу на месте аварии. Втиснула орхидеи под столб, на прежнее место, и прибила гвоздями. Металл пел под ударами молотка. Обмотав стебли проволокой для парника, Шанта отступила от алтаря. Из желтой глотки выбралась одинокая черная муха. Шанта содрогнулась от омерзения.
– Здесь и оставайтесь! – прошипела она.
И цветы оставались на месте. Шанта проходила мимо утром и вечером, с глухим к их призыву сердцем. Она верила, что осенние холода рано или поздно погасят их сияние.
Освободившись от липкого запаха цитрусов, разогнав цветной туман в голове, Шанта подчинилась потаенной мысли. Она пробралась между могилами Мидуэйского кладбища, отыскивая имя на плите. Постояла под раскидистой кроной тиса над могилой Петры Уэйд, склонила голову на пронизывающем ветру. Она представила себе блестящие темные волосы, уложенные почти как у нее, большие темные глаза и золотистую кожу. И не придумала, что сказать, кроме одного слова: Прости.
Она ушла, не оставив цветов.
В тот вечер Шанта удивила мать приглашением на ужин.
– Ты что такое стряпала? – с порога принюхавшись, спросила Ниша. – Воняет тухлым мясом.
За ужином Шанта негодующе посмеивалась на принесенные матерью сплетни. Она от знакомой знакомого прослышала, что Криш устроил себе свидание в каком-то закоулке Бангалора – и был ограблен двумя хулиганистыми подростками на тарахтящих мопедах. У него отобрали все: телефон, бумажник и даже штаны. Криш, оставшийся в одних стрингах с гульфиком-хоботом, метался по району Корамангала, призывая на помощь.
– Если судить по выбору белья, повезло девушке, что свидание не состоялось, – смеялась Ниша. – Как и тебе, милая моя Шанта. Ты избавилась от лишней обузы. И хватит о нем. Как провела этот прекрасный день?
Шанта полушепотом напомнила Нише о крушении на Силвервид и о мемориале у фонарного столба, рассказала о посещении могилы Петры Уэйд. Достала телефон и показала Нише заметку из «Мидуэй-хроникл». Пролистала страницы до фотографии Петры.
– Забавно, – сказала она, передавая матери телефон. – Я ее совсем не знала, а чувствую: нас что-то связывает. Не знаю что. Может, это от того, что она так похожа на меня.
– Это что, тест? – нахмурилась Ниша. – Как в Интернете: «синее платье или желтое?»
– Мама, о чем ты?..
– Она совершенно не похожа на тебя, Шанта, – Ниша ткнула пальцем в экран. – Разве что твоя кожа вдруг побледнела и ты превратилась в голубоглазую блондинку. А тебе что видится?
Шанта выхватила у нее телефон, впилась глазами в экран.
– Она не блондинка, она…
Фото Петры Уэйд вздрогнуло и развалилось на пиксели, как разбитое стекло. На окаменевшую Шанту смотрела покойница.
Мокрые черные волосы. Безумные белые глаза. Ободранное в кровь лицо.
Телефон выпал у нее из руки, с лица отхлынули краски. Ниша обняла плачущую дочь.
– Шанта, милая, – утешала она. – Тебе нужна помощь. Завтра сходим к доктору Госдену, он…
Она уже не различала слов матери, ее ласковые слова уступили место повторяющемуся рефрену. «Что тебе видится? Что тебе видится?» Острыми осколками возвращалась ночь катастрофы. Вывалившаяся из-под серебристого одеяла голова. Бледное, болтающееся лицо, ищущий ее взгляд. Она не блондинка. Она не…
Отказавшись от предложения Ниши остаться на ночь, Шанта поцеловала мать и тупо покивала на ее заботливые уговоры. Чтобы приглушить отчаяние, приняла две таблетки кодеина, открыла окно – проветрить спальню, и забралась в постель. Она уже провалилась в рваный сон, когда на Силвервид-роуд налетела гроза. Окна вздрагивали от раскатов грома.
В ночной темноте, в час пополуночи, Шанта внезапно проснулась. Разорванный в красные клочья кошмар еще не совсем растаял. Она протерла затуманенные глаза. Холодная комната показалась ей незнакомой, и зловоние в воздухе тоже. Принюхиваясь, она вдохнула несколько раз и перевела взгляд на занавески.
Из открытого окна несло холодом и горьким запахом – густым, липким, заряженным злобой. Запахом тухлого мяса.
Шанта подскочила на кровати, зажала рот ладонью. Что-то шевелилось в углу. Тени вздувались, в них мерещился свет. Шелестели, раскручивались намокшие под ветром перекрученные занавески. Под открытым окном болезненным жаром пульсировало розовое свечение.
У нее защипало глаза, потекли слезы. Вонь уже заполнила все вокруг. Перед глазами стоял туман, как после удара из перечного баллончика. Движение. Образы. Умирающий свет.
В бьющихся занавесках обозначилась вытекающая из желтых глоток темнота. Поток жидких теней затмевал сияние орхидей, обретал форму.
Столб самого черного на свете снега закручивался вихрем, обретая форму. Оформились конечности. Вздулся пузырь головы.
Ослепленная горьким запахом, Шанта видела все как в тумане, но чувствовала, как щетинится, шуршит тень. Будто трутся друг о друга крылышки или лапки.
Из смутной шелестящей массы начали проступать цветы. Шанта, припав к изголовью, замерла, скованная страхом. Сквозь частокол ресниц она видела, как приближается жаркое розовое сияние – будто появляются из тумана тормозные огни.
Комната утонула в запахе тухлого мяса. Теперь она чувствовала его вкус и на языке. Смахнув жгучие слезы, Шанта прижала ладони к щекам. Зрение прояснилось, и она увидела нечто ужасное.
Вспугнутая вчерашней ночью муха оказалась лишь перепуганной мошкой-разведчиком угнездившегося в цветах роя. Теперь их были тысячи, их согласное копошение складывалось в подобие человеческой фигуры.
Держа орхидеи в расплывающейся руке, словно мигающая статическим электричеством фигура двинулась вперед. Рой менял форму, повинуясь командам, жужжа и шелестя крылышками. Согнулась рука. Шагнула нога. Тень клубилась, дергалась, мигала, полным целенаправленной решимости шагом подбираясь к кровати.
У головы не было губ, чтобы заговорить, не было рта, чтобы дышать, не было ушей, чтобы уловить вопль Шанты: только пара щетинистых глаз, намертво впившихся в жертву. Из этих глаз изливалась ревность. Изливалась ярость. Изливалось пренебрежение. Изливалась власть.
Шанта уперлась спиной в доску изголовья. В горле стояли слезы. Часто билось сердце. Нервы прихватил лед. Тело онемело от ужаса.
Лоскутная, шелестящая рука протянулась к ней, предлагая светящийся дар. Раскрытые лепестки, оттопырившиеся губы. Из кипящих пропастей желтых глоток рвался визг металла. Шанта содрогнулась, услышав песню смерти.
Звуки катастрофы сливались в общий грохот. Звон разбитого стекла. Скрип тормозов. Хоровой вопль.
Ужас ударил Шанту, как эклектический ток. Пронзительные вопли. Скрежет металла. Слепящее сияние желтых глоток. Все ее чувства разом встрепенулись. Кровь закипела в жилах, побуждая бежать. В голове звучал темный голос. Не ее голос. «Выходи! – ревел он. – Выходи!».
Шанта выскочила из постели, схватив одеяло. С обжигающим горло воплем рванула его и бросила. Одеяло с глухим звуком поглотило сияние орхидей. Рассыпавшиеся мухи заметались хлопьями пепла, закружили в панике. Шанта рванулась к двери.
За ее спиной кипело, вздымалось одеяло. Под ним вздулась волна. Одеяло соскользнуло на пол. Жужжащая фигура собралась наново, черный взрыв задом наперед.
Шанта схватила дверную ручку скользкими от пота руками. Снова раздался скрежет металла. В голове гремел темный голос. Не ее голос. «Выходи! – ревел он. – Выходи!». Ладонь соскользнула с ручки. Через гущу волос пробирался ручеек. Шанта чувствовала, как оттягиваются назад ее волосы, как они встают дыбом на загривке. Расплывчатые пальцы дразняще хрустели, играя с добычей. Она взвизгнула. Дернула. Дверь распахнулась. Шанта скатилась по лестнице, а ей вдогонку скрежетал металл.
Пальто висело на перилах. Сдернув с крючка ключи, она рванулась в бушующую грозу, к стоящей на дорожке машине. А металл все скрежетал.
Открывая дверцу, Шанта оступилась. Ключи выскользнули из пальцев и с лязгом упали на гравий. Шанта зашарила по дорожке. Голос в голове ревел: «Выходи, выходи, выходи…» Подхватив ключи, она вскочила. Вопль металла все ближе. Шанта захлопнула дверцу машины и упала на водительское место. «Мазда» завелась.
Она мчалась сквозь дождь. С Силвервид-роуд на Валериан-вэй. Под визг шин свернула на Ярроу-роуд. Вот уже Бройони-хилл, и тупичок Фокслглоув, и прямой отрезок на Блэкторн-роу. Она жала на газ босой ступней. Выходи, выходи, выходи…
Сквозь панику мерцало спасительное убежище. Мидстоун-роуд, объятия Ниши. Это далеко. Безопасно. Спасение.
Среди бури вспыхнули глаза фар. Шанта крутанула руль, покрышки застучали по бордюрному камню. Мимо, завывая гудком и пылая белыми фарами, пронесся фургон. Дворники елозили, хлопали по стеклу, елозили, хлопали, елозили, хлопали.
Побелевшие руки сжимали дребезжащую баранку. Дома́ от скорости слились сплошной полосой. Шанта свернула на Мидстоун-роуд. Укрытие. Спасение. Надежное тепло.
У нее защипало глаза. Их жгла, разъедала перечная смесь баллончика. Рука, сорвавшись с баранки, зажала рот: машину наполнил удушливый смрад тухлого мяса.
Она метнула взгляд в зеркальце. Отражение расплывалось, растекалось. Сквозь слезы она различила жаркий розовый свет на заднем сиденье. Из разинутых в крике желтых глоток вытекли пузырящиеся нефтяные струи. Шелестели крылышки. Шанта завизжала. Вжала подошву в педаль газа. Темнота растеклась по ветровому стеклу. Она не увидела кинувшегося из темноты фонарного столба.
На Мидстоун-роуд собиралась толпа в потемневших от дождя ночных одеяниях. Выгибался, мигал перекрученный фонарь. На смятом капоте машины лежало тело, за его затылком – букет.
Мокрые черные волосы. Безумные белые глаза. Ободранное в кровь лицо.
Медики подняли тело, накрыли одеялами. Рой черных мух разлетелся и потерялся среди дождя. К разбитой машине подошел полицейский. Шевеля губами в молитве, он взял букет и положил его к фонарному столбу. Среди воя сирен затерялась песня металла, рвущаяся из дрожащих желтых глоток. Звук было богаче и резче прежнего. К прежним воплям присоединились новые. Новый зов любви.
В толпе на Мидстоун-роуд стояла под секущим дождем женщина. Когда мимо проносили тело на носилках, ее внимание привлек мимолетный отблеск. Распахнувшиеся глаза прожгло жаркое розовое сияние. Его мягкое биение отзывалось ударам сердца.