...Я устал от хаоса. Я устал от того, что мои мысли управляют мной, что я не могу выбрать, о чем думать, что меня бросает из гнева в уныние, из уныния в похоть, из похоти в гордость. Моя внутренняя жизнь была похожа на дом, в котором хозяйничают бандиты.

Я начал наблюдать за своими мыслями. Не думать – а смотреть, что приходит. Как человек, который сидит у входа и смотрит, кто стучится. Я учился разделять: вот мысль пришла, но я – не она. Я – тот, кто ее видит. Мысль – гость, а я – хозяин дома. Самое трудное – я начал отказывать входящим. Не всем. Я учился говорить: ”Ты мне не нужен. Уходи”. Не вступая в диалог, не споря, а просто – закрывая дверь.

Сначала я забывал, что я ”страж”, и снова впускал всех. Я злился на себя за это, и эта злость была очередным непрошеным гостем. Но постепенно я начал замечать: иногда я успеваю. Вижу мысль на пороге и говорю: ”Нет”. И она уходит. Не всегда. Но иногда.

Первое движение греха – помысел. Отогнать его в начале, это уже победа. Я понял, что битва выигрывается не на поле сражения со страстью, а у ворот, где помысел только стучится. Если я впустил – буду разговаривать, спорить, убеждать – я уже проиграл. Потому что враг уже внутри. Нужно не пускать.

...Однажды на меня нахлынула волна раздражения. Все бесило: погода, люди, собственные руки. Я уже открыл рот, чтобы выплеснуть это на близких, и вдруг – я увидел. Я увидел раздражение как нечто отдельное от меня. Оно пришло, оно пыталось захватить мой голос, мои руки, мое лицо. Но я – не оно...

Я посмотрел на него и сказал мысленно: ”Ты – не я. Я не буду тебя слушать. Я не буду тебе подчиняться”. И раздражение... не исчезло. Но оно перестало быть хозяином. Оно осталось где-то на периферии, но центр занял я. Я мог теперь выбирать – говорить или молчать, злиться или быть спокойным. Я выбрал молчать...

...Это был первый раз, когда я почувствовал, что значит быть хозяином своей души. Не подавлять чувства – они остались. Но не позволять им управлять собой. Я был как капитан корабля в шторм: волны бушуют, но штурвал в моих руках.

Я осознал, трезвение – есть путь ко всякой добродетели. Без трезвения я не мог ни молиться – ум убегал; ни прощать – обида захватывала; ни терпеть – нетерпение овладевало. Трезвение было тем фундаментом, на котором только и могло строиться что-либо другое.

Я начал замечать разных ”гостей”, которые стучатся в мою душу. Есть мысли явно греховные – их я учился отгонять сразу. Есть мысли, которые маскируются под добрые: ”Ты же должен защитить правду”, ”Ты же лучше них”, ”Ты имеешь право на гнев”. Я учился различать. Спрашивать себя: что стоит за этой мыслью? Любовь к истине или жажда самоутверждения? Желание помочь или желание быть правым?..

Святитель Иоанн Златоуст говорит: ”Внимай себе, чтобы не потерять себя”. Я понял, что потерять себя очень легко. Достаточно перестать быть стражем у ворот. Достаточно начать думать, что каждая пришедшая мысль – это ”мое”, что я обязан ее исполнить. Но я – не мои мысли. Я – тот, кто выбирает, с какими из них остаться.

Трезвение – это не навык, который необходимо воспитывать, постоянное возвращение к бодрствованию. Это усталость. Это когда ты должен быть начеку всегда, а это невозможно. Поэтому я понял еще одну вещь: я не могу быть стражем в одиночку. Мне нужен Тот, Кто не спит никогда. Моя молитва – это призыв к Нему: ”Господи, Ты видишь, что приходит. Ты – Страж, который не дремлет и не спит. Помоги мне не впустить врага”.

Я понял, что трезвение – это не мое достижение, а мое сотрудничество с Богом. Я делаю, что могу: замечаю, разделяю, отказываю. А то, что не могу – Он делает. И вместе мы стоим на страже. Внимание к себе есть условие сохранения благодати. Я понял это. Благодать приходит, но она не держится насильно. Она остается там, где ее берегут. Где есть страж, который не впускает врагов.

...Сегодня я проснулся и поставил стража. Я сказал себе: ”Сегодня я буду смотреть. Не все, что приходит в голову, – мое. Я выбираю, с чем остаться”. Прошел час – и я забыл. Прошло два – и я уже спорил с невидимым оппонентом в голове. Потом вспомнил. Вернулся. Снова стал у ворот. Это не героизм. Это маленькая, почти незаметная работа. Но я знаю: если я не буду ее делать, дом моей души снова станет базаром. Господи, помоги мне стоять на страже. Я слаб, я засыпаю, я впускаю врагов. Но Ты – не спишь. Бодрствуй со мной. Бодрствуй во мне. Ибо без Тебя сторож мой – ничто. Аминь.

+

15. Тишина в пустоте

(Духовный дневник обретения благоговения)

.

”Господь – во святом храме Своем:

да молчит вся земля пред лицем Его!”

(Авв. 2:20)

.

Я путал благоговение с внешней почтительностью. Я знал, что в храме нельзя громко разговаривать, что к иконам нужно подходить с достоинством, что перед молитвой нужно перекреститься и поклониться. Я делал все это. Я стоял в храме с правильным выражением лица, но душа моя была где-то далеко – в мыслях о работе, о семье, о том, что приготовить на обед.

Я эту пропасть почувствовал, когда стоял на воскресной Литургии, вокруг пел хор, священник возглашал, поднимался дым кадила, все было торжественно и ”благоговейно”. А я смотрел на это как зритель, который пришел на представление. Я не участвовал. Я не стоял перед Богом. Я стоял в музее религиозной культуры...

У меня не было этого ощущения что, благоговение это благодатное чувство, которое рождается от живого ощущения присутствия Божия. Бог был для меня идеей, догматом, правилом – но не Тем, перед Кем я стою. Я знал о Нем, но не стоял перед Ним...

Я вспомнил как преподобный Иоанн Лествичник писал: ”Благоговение есть крыло молитвы”. Моя молитва была без крыльев. Она не взлетала, потому что я не чувствовал, Кому я молюсь. Я произносил слова в пустоту. И пустота отвечала молчанием.

Я был уверен, что благоговение – это особое чувство, которое приходит само, если достаточно долго стоять в храме. Я ждал. Но оно не приходило. Потому что я ждал чувства, а не искал Присутствия. Я был как человек, который стоит перед великим царем, но смотрит на свои ноги и думает о своем, надеясь, что чувство величия придет само.

...Я осознал свою поверхностность. Я понял, что моя жизнь слишком шумна, чтобы в ней могло родиться благоговение. Я жил в постоянном потоке слов, новостей, разговоров, впечатлений. Моя душа была как комната, где одновременно работают телевизор, радио и несколько разговаривающих людей. В таком шуме невозможно услышать тихий голос Бога.

Для этого мне необходимо было начать день не с телефона, не с новостей, а с молчания. Как сказано перед утренним правилом ”Восстав от сна, прежде всякого другого дела, стань благоговейно, представляя себя пред Всевидящим Богом, и, совершая крестное знамение”. Стоять, не делая ничего. Просто быть...

В храме я учился просто стоять. Молча. Перед иконой. Перед Богом. Я начал вводить тишину в течение дня. Короткие паузы, когда я останавливался, закрывал глаза, делал вдох и говорил себе: ”Ты – здесь. Бог – здесь”.

...Тишина пугала. В ней, как из темноты, выползали мысли, тревоги, раздражение. Я думал, что тишина принесет покой, а она принесла бурю. Но постепенно я понял: это не тишина приносит бурю. Буря была всегда, просто я ее не замечал за шумом. Тишина только позволила мне увидеть, что творится в моей душе. Я начал внимать. Сначала себе – своим мыслям, своим чувствам, своей суете. А потом, сквозь это внимание, я начал ощущать, что есть Тот, Кто больше меня. Не мысль о Нем, а Он Сам. Невидимый, неслышимый, но – здесь. Благоговение родилось из этого из внимания к себе и внимания к Богу.

...Однажды я стоял в храме на вечерней службе. Народу было мало, свечи горели тихо, батюшка читал молитвы в алтаре. Я не молился словами. Я просто стоял и смотрел на икону Спасителя. И вдруг меня накрыло ощущение, которое я не могу описать иначе как присутствие.

Это не было видением, не было гласом, не было эмоциональным подъемом. Это было просто знание: Тот, на Кого я смотрю, – есть. И Он смотрит на меня. Я, который всегда был зрителем, вдруг оказался увиденным. Я стоял перед Богом, и в этом стоянии не было слов, потому что слова были не нужны. Была тишина. Но не пустая – полная. Полная Того, Кто есть Все. Так наверное Вечность наполняет каждое мгновение жизни...

Я не знаю, сколько это длилось. Может быть, минуту, может быть, десять. Потом что-то щелкнуло, и я ”вернулся”. Но что-то изменилось навсегда. Я узнал, что такое благоговение. Это не усилие, не поза, не чувство. Это реакция души на встречу. Когда ты вдруг понимаешь, перед Кем стоишь, и все в тебе замолкает...

Силуан Афонский говорит: ”Благоговение – это страх Божий, который рождается от ощущения бесконечного величия Бога и своего ничтожества”. Я почувствовал это величие. Не как угрозу, а как Реальность, перед которой умолкает всякая тварь. И в этом молчании я впервые по-настоящему помолился. Не словами – всем существом.

Я проникся тем, что раньше мои отношения с Богом были ”горизонтальными” – я просил, благодарил, обещал. Я был на равных. Благоговение поставило меня на место – на колени. Не в унижении, а в правде. Правде о том, кто есть Бог и кто есть я. Это не ново, об этом говорили святые отцы: Благоговение есть начало мудрости, потому что оно ставит человека в правильное отношение к Богу...

Потом я не раз терял благоговение. Я пришел в храм, и мысли снова разбежались, сердце остыло, я стоял и механически крестился. То ощущение присутствия ушло, как уходит утренний туман. Я расстроился, подумал: ”Потерял. Недостоин. Не смог удержать”. Но потом я вспомнил. Благоговение – это не мое достижение, которое я могу потерять. Это дар. Он приходит, когда Бог хочет, и уходит, чтобы я не прилепился к чувству, а искал Его Самого. Мое дело – не держать, а быть готовым. Мое дело – хранить тишину, чтобы, когда Он придет, я мог Его встретить.

...Благоговение – это не чувство, которое можно вызвать усилием. Это состояние души, которое рождается из постоянного памятования о Боге. Я не могу заставить себя благоговеть. Но я могу – создавать условия. Могу убирать шум. Могу останавливаться. Могу смотреть на икону и напоминать себе: Тот, на Кого я смотрю, – здесь. И Он – Творец вселенной.

Святитель Иоанн Златоуст говорит: ”Если бы мы всегда имели благоговение, нам не нужны были бы слова молитвы – сама душа наша была бы молитвой”. Я далек от этого. Моя душа редко бывает молитвой. Но я знаю теперь, куда идти. Идти в тишину. Идти к Тому, перед Кем умолкает все. И стоять. Ждать. Молчать. Потому что в этом молчании – встреча. А встреча – это все.

Сегодня я пришел в храм за полчаса до начала службы. Никого не было. Свечи горели тихо, пахло ладаном, иконы смотрели из полумрака. Я не стал открывать молитвослов. Я просто встал перед иконой Спасителя и замолчал. Ни о чем не просил. Ничего не говорил. Просто стоял и смотрел. Минута, две, пять. Мысли приходили и уходили, как тени. Я не гнал их, не держался за них. Я просто стоял. И в какой-то момент я почувствовал: Он здесь. Не чувством, не мыслью – всем существом. Я не знаю, сколько это длилось. Потом пришли люди, началась служба. Но то утреннее молчание осталось во мне тихим, почти неощутимым присутствием. Господи, научи меня благоговеть. Не как ритуалу – как жизни. Научи меня молчать перед Тобой. Ибо в этом молчании – все.

+

16. Сын и раб

(Духовный дневник обретения страха Божия)

.

”Начало мудрости – страх Господень”

(Притч. 9:10)

.

Страх Божий – не страх наказания. Я представлял Бога суровым Судьей, который следит за каждым моим шагом и записывает в книгу все мои грехи, чтобы потом предъявить счет. Я боялся Его, как боятся строгого начальника или жестокого отца. Моя ”духовная жизнь” была попыткой откупиться, задобрить, не попасться на глаза...

Этот страх не делал меня лучше. Я сидел на исповеди и перечислял грехи, но в душе не было покаяния – был расчет. Я ”отрабатывал” грехи, чтобы снять с себя ответственность. Я не любил Бога, я боялся Его. И этот страх не приближал меня к Нему, а отталкивал. Я жил как раб, который работает не из любви, а из страха побоев.

Да во мне жил этот страх раба – страх наказания. В нем не было ни капли любви, потому что и во мне не было любви. Было желание избежать ада, получить место в раю, обезопасить себя. Бог был для меня не Отцом, а инструментом спасения. Я не боялся потерять Его – я боялся потерять рай.

...Исаак Сирин говорит: ”Страх Божий, пока человек находится в нем, хранит его от греха. Но когда приходит любовь, страх исчезает, ибо совершенная любовь изгоняет страх”. Я читал эти слова и не понимал. Как можно перестать бояться Бога? Разве это не опасно? Я не знал, что есть другой страх – не раба, а сына. Страх не наказания, а потери Любви...

Суть Божественного страха мне раскрыла живая боль. Я чуть не потерял человека, которого люблю больше жизни. Он был при смерти, и в те дни, когда я стоял у больничной койки, я вдруг понял, что такое страх. Это был не страх боли, не страх потерь, не страх неудобств. Это был страх потерять – потерять того, кто стал частью меня.

...И в этой боли мне открылось нечто о Боге. Я подумал: а что, если я боюсь Бога не как раб боится господина, а как любящий боится потерять Любимого? Что, если страх Божий – это не страх перед Ним, а страх без Него?

Тогда я перестал думать о Боге как о Судье. Я учился думать о Нем как об Отце. Не абстрактно, а как о Том, Кто любит меня больше, чем я люблю своих детей. И я перестал бояться наказания. Я решил: пусть Бог наказывает, если заслужил. Но я не хочу потерять Его любовь. В конце концов я начал смотреть на свои грехи не как на нарушение правил, а как на то, что ранит Бога. Как поступок ребенка, который огорчает любящего отца...

Это было странно. Мой старый страх наказания уходил, а новый – не приходил. Я чувствовал себя неуверенно, как будто лишился тормозов. Но постепенно я начал замечать: когда я грешу, меня мучает не страх ада, а стыд. Не стыд перед людьми, а стыд перед Тем, Кто любит меня. Я огорчал Его. Я отворачивался от Его любви. И это было больнее, чем любое наказание.