Остаток ночи ему не спалось. Забравшись под одну из своих не самых драгоценных шкур, Мирген при свете свечи в глиняной плошке долго крутил в руках обережный браслет, пытаясь понять, как он связан с птицей и что за птицу следует искать. Маленькие, неровные аметисты природной формы в два ряда переливались от темно-фиолетового до золотисто-розового, обыкновенная крепкая нить, какой подшивают сапоги и шапки, переплетала их хитрыми узлами так, что они держались внутри. Впрочем, шаман сказал, что он уже нашел эту птицу… От непонимания еще сильнее голова шла кругом, но больше расспрашивать он тогда не решился: хитрый дед и без того говорил загадками, только больше бы запутал.

Под утро его все-таки сморило, но ненадолго: разбудила осевшая на траву ледяная роса. Мирген раздосадованно хлопнул себя по лбу, выжимая рукава отяжелевшего от влаги дэгэла: забыл зацепить полог шатра на шпильку, забыл натянуть стенки покрепче и подальше, и вся влага скопилась внутри и по бокам. Придется сушиться на жарком таежном солнышке.

Утро выдалось ярким и золотистым. Едва вскарабкавшись на небо из глубоких долин, солнце било в глаза со всех сторон. Густой и влажный воздух вобрал в себя терпкий аромат смолы и хвои. Как и предполагал Мирген, на большой поляне возле моста торговля шла довольно бойко: люди не проходили мимо красивых, пушистых шкурок, ароматного, вяленного в специях мяса, детвора сбежалась смотреть на безделушки из рога, которые Мирген сам вырезал на досуге. Давно выучился у деда, когда Айрата была ребенком — делал для нее, потом — для младших детей из рода, а там и продавать стал. Из-под его инструмента выходили человечки, медведи, кони и птицы, и редкий малыш мог пройти мимо.

Алтан со своей семьей ушел в самый центр поселка, где в такие дни собиралась невероятная толпа, и среди малознакомых торговцев Мирген остался один. Выкрикивать свои товары и завлекать хорошеньких покупательниц он не умел, поэтому просто сидел в тени своего шатра, разложив дэлэг на солнце сохнуть и оставшись в простой рубахе, подпоясанной узким тканым поясом, и коротких широких штанах. Росистая трава приятно колола босые ноги. И тень спасала от невыносимой, влажной жары.

Однако на ярмарке в Аршате его многие не раз видели и хорошо знали. Самая ранняя покупательница, хозяйка в пестром зеленом платье и остроконечной шапочке, заглянула за мясом и взяла на большое семейство увесистый мешочек курута. Подсчитав первую выручку и прикинув, сколько останется, Мирген решил, что купит для Айраты самые хорошие золотые бусины. Что уж там, заслужила.

Старый мастер кожевенного дела, дедушка Буджал с неизменной толпой уже подросших внучат, пришел посмотреть новенькие ножи и шила. Железо Мирген брал у Алтана, род которого был хорош в оружейном деле, а рукоятки сам выпиливал из дерева и кости. Последнее время руки слушались славно, и он вырезал на рукоятках разных животных и обережные узоры, а на одном ноже, к которому прилагались еще и выделанные кожей дорогие, удобные ножны, выжег голову белого марала. Здесь, в горных поселениях, его считали священным животным, божеством, охраняющим тайгу, и все вещи, которые носили в себе его знак, ценились, как наделенные силой.

Мастер Буджал долго и пристально разглядывал все новенькие изделия, взвешивал на ладони, подолгу трогал сухими, морщинистыми, но все еще ловкими пальцами. Мирген невольно заметил, что за минувшее время старик сильно сдал, его волосы совсем побелели, а некогда прямая спина сгорбилась, словно устало опустились плечи под невидимой тяжестью. Он всегда был добр и весел, улыбался и ласково смотрел на троих внучат-погодок и единственную внучку, но узкие голубые глаза даже тогда оставались грустными.

— Хороший ножик, славный, — мастер подбросил и ловко поймал тот самый нож с головой марала. — А резьба-то какая… Сколько за него возьмешь?

— Для тебя, дедушка, десять, — ответил охотник. Поначалу хотел просить за него вдвое дороже, но почему-то так и знал, что нож приглянется кожевнику, и не хотел брать с того много серебряных тенге [1]. Старик усмехнулся, отсчитал монеты и дал на две больше, чем следовало.

— Добрый ты, сынок. Ценить надо свои силы.

— А я ценю, — улыбнулся Мирген и вытянул ногу в остроносом алом сапоге: — Ты мне эти сапоги по весне продал, помнишь? На такие сапоги самого дорогого ножа не жалко.

Мастер усмехнулся. От его добрых светлых глаз разбежались к седым вискам лучики морщин, но от Миргена не ускользнула печаль в его усталом взгляде.

— Дедушка, случилось что?

— А что случилось, ничего не случилось, — старик заморгал рассеянно и быстро, как ребенок, застигнутый врасплох за шалостью. — Лет мне уже много, сынок. Поживешь с мое, может, тоже веселиться будет не о чем.

— Вон у тебя какие внуки подрастают, чем не радость?

— Горе у нас, сынок, по той же весне.

Мастер Буджал огляделся по сторонам и, перегнувшись через товары, негромко добавил:

— Приходи к нам вечером. Поговорим.

В груди шевельнулся и болезненно поскреб острыми коготками неприятный холод. Мирген по себе знал, как плохо расти без отца и матери: никто не приласкает, не станет любить просто так, за то, что ты родился на свет. На ноги вставать самому тоже ой как несладко. И хотя он остался далеко не мальчишкой, когда отец ушел и не вернулся, — взрослые дети для своих родителей навсегда остаются детьми. Распрощавшись со своим старым знакомым, он долго еще сидел, уперевшись локтями в колени, и задумчиво грыз травинку. Почему все вокруг чего-то недоговаривают? Сначала этот странный старик-шаман, теперь вот давний знакомый…

Мысли, закружившись на одном месте, снова вернулись к птице, и он тряхнул головой, чтобы их разогнать.

— Не попортит твой товар солнышко? — послышался насмешливый голос от лотков. Вынув изо рта травинку и подняв голову, Мирген увидел красивого молодого парня. Его дубленый жилет был расшит бисером, на ногах красовались сапоги со звенящими шпорами, иссиня-черные волосы блестели на солнце, как перья ворона, но в глазах скрывалась снисходительная усмешка, и круглое лицо не выражало ничего, кроме собственного превосходства. Девушкам такие отчего-то нравились.

— Вяленому и сушеному ничего не станется, — спокойно ответил охотник. — Мяса у меня немного, товар больше ножи, шкуры и рукоятки. Присмотрел себе?

— Мне от тебя товара не надо, — парень подошел близко, нарочито задев деревянный лоток, отчего резные безделушки скатились на траву. — Не морочь Айрате голову. Отпусти девку замуж. Она у меня первой женой будет. Сына родит, будет жить богато. Мой род богат, ее никто не обидит.

«Да ты же первым и обидишь» — Мирген хотел было бросить ему в лицо, но вовремя сдержался и прикусил язык, помня, как пару лет назад чья-то родня натравила на них дарухачи, и за лошадей, и за траву, что они едят, и за каждую шкуру, принесенную с охоты, пришлось заплатить много тенге. Это потом он понял, кто стоял за этим набегом, но промолчал, проглотил обиду, понимая, что против рода ханского сотника Очира у него силенок не хватит.

— Зачем тебе моя сестра? — хмуро спросил он вместо этого. — Возьми себе жену из другого богатого рода. Айрата тебе не ровня.

— Зато она меня любит.

— Не любит она тебя, — возразил Мирген. — Она тебя совсем не знает, какой ты…

— Ты что же, ничего ей не рассказывал? — Джалгар приосанился, оправил меховые оторочки на жилете.

— Про то, как твой род у нас едва не отнял последнюю юрту? Как десяток овец увели, как я за каждый шаг по степи золотыми тенге выплачивал? Как я пропадал на охоте с утра до ночи, не мог по зиме ничего поймать и ноги отморозил, что едва не остался хромым на всю жизнь? Или как все от нас отвернулись, когда пропал Саин-охотник, потому что твой отец пустил грязные слухи о том, как он от войны бежал? О чем я ей должен был рассказать?

Джалгар молча и изумленно моргнул, словно не ожидал от тихого и бессловесного бедняка таких отчаянных слов. Мирген стоял, сжав кулаки, широкие крылья носа гневно подрагивали, и только последняя капля самообладания удерживала его от того, чтобы дать волю рукам. Если его накажут за драку со своим же, никто не позаботится о сестре… и неизвестно, что случится с той девушкой из пустыни.

— Айрата все равно будет моя, хочешь ты этого или нет, — тихо сказал Джалгар и, развернувшись так, что сапоги прочертили круг на земле, быстро ушел. Мирген выдохнул и опустился на бревно, заменявшее ему сиденье. Он понимал, почему сынок сотника так торопится жениться на простой девушке: как только он обзаведется семьей и собственной юртой — сразу станет предводителем сотни, а отца сделают нойоном [2]. И тогда не будет житья всей степи от рода Очира… Бойкая торговля совсем не радовала так, как поначалу: от тяжелых мыслей и встречи с новым врагом он был раздосадован и уже к полудню вымотан, и поэтому, когда солнце перевалило за половину и принялось ползти к острым макушкам леса, он собрал несколько оставшихся шкур и непроданных рукоятей, вместо ужина доел последнюю горсть вяленого мяса и запил водой из ручья, а потом задернул свой шатер и ушел через мост в поселок. Мастер Буджал звал его к закату; до захода солнца было еще далеко, небо только начинало краснеть, как смущенная девица, и Мирген решил пройтись по другим рядам, заодно купить сестре обещанные бусины.

В самом сердце ярмарки, на большой площади Аршата, было по-прежнему людно и шумно, и к вечеру, покончив с домашними делами, за обновками пришли женщины. Толкаться у ювелирных рядов Мирген не захотел, ушел подальше, по себе зная, что иные мастера не любят толпы и шума, а их изделия сами ждут своего хозяина. Поселок казался необыкновенно пестрым и шумным посреди тихой и сонной вечнозеленой тайги, и к концу дня от этого шума раскалывалась голова и хотелось сбежать. Мирген мысленно порадовался, что не позарился на большую выручку и остался у моста: все равно продал почти все, что привез, а большего и не надо.

У одного лотка он остановился и присмотрелся. В свете пламенного заката темное золото отливало багрянцем. Удивительно, что к этому мастеру почти никто не подходил: хотя Мирген и был мужчиной, у него самого разбежались глаза от обилия резьбы, блеска, замысловатых узоров и разноцветных драгоценных камней. Серьги, кольца, тяжелые перстни, а вот и обещанные бусины — круглые, как горох, и длинные, как рис, звенящие и пустые, с узорами, с камнями и без.

— Что, нравится? — из-за полога шатра неожиданно выглянул торговец средних лет, маленький, чернявый, загорелый до медного цвета. На вид ему можно было дать как четыре десятка, так и все шесть: его лицо изрезали морщины, но яркие черные глаза казались молодыми и веселыми, а еще он хорошо улыбался, выставляя напоказ выбеленные зубы. — Возьми, подержи, что приглянулось. Да не стесняйся, бери, — с прежней улыбкой торговец вложил ему в руку несколько бусин и колец. — Что теплое, то твое. Что не отзывается, то не принесет тебе радости.

— Я не себе, — вяло попытался отговориться охотник.

— Все равно. Думай тогда о той, для кого берешь.

Мирген почему-то послушался. Прикрыв глаза и стараясь отогнать все неприятные мысли, он подумал о золоте, что лежало в ладони, честно попытался ощутить разницу и неожиданно почувствовал, как пальцам вдруг стало тепло. Поскорее раскрыв ладонь, он увидел, что там лежали три бусины, совсем простые бубенчики размером не больше ногтя, украшенные тонкой, изящной вязью.

— Сколько за них?

— По шесть за каждую. Значит, десяток да еще восемь. Возьми еще одну за две, подарок будет. Ты первый, кто у меня что-то купил.

Мирген задумался. Предложение звучало заманчиво: как раз Айрате хватит по два бубенчика в каждую косу, но нет ли подвоха? Почему у этого мастера никто не берет, если он просит недорого, да и вещицы у него на редкость красивые?

— Люди хотят силу, но сами до смерти ее боятся, — проговорил чернявый мастер, и Мирген догадался. Товар у него был не так-то прост. И все-таки любопытство оказалось сильнее страха, и он выложил два золотых тенге за четыре бусины.

— Хорошие ты бубенцы взял, добрые, — улыбнулся мастер. — Не гляди, что они на вид простые. Кто их носить будет, тому всегда помощь придет, где бы он ни был.

Охотник вежливо усмехнулся, завернул покупку в тряпицу и спрятал за пазухой. Конечно, он бы и рад поверить, но разве проверишь? Да и что случится с сестрой, когда она все время в стане, у него на глазах? Немного потоптавшись на месте и не решаясь уйти от такого теплого и манящего лотка, он сделал вид, что разглядывает другие побрякушки, а на самом деле осторожно прикасался к ним и ждал, какая еще отзовется таким же ласковым теплом.

Долго искать не пришлось. Вскоре ему в руки попало тонкое витое колечко из белого золота: оно казалось таким же простым и неказистым, как золотые бубенчики, но, стоило Миргену подержать его в руках, как подмерзшие к вечеру пальцы согрелись, а все мысли из головы, что целый день перекатывались тяжелыми камнями, куда-то исчезли.

— За колечко сколько хочешь? — спросил он.

— Пять.

— А оно что умеет?

— Этого я не знаю, — смутился ювелир. — Ты лучше скажи, хорошее? Все говорят по-разному.

— Думаю, да. Теплое…

Прежде, чем колечко вместе с бусинами скользнуло за полу дэгэла, у Миргена мелькнула мысль о том, что в иссиня-черных косах сестры будет красиво смотреться золото, а худой и бледной руке девушки из пустыни хорошо подойдет светлый металл.

— Я тебя тут раньше не видел, — заметил охотник, расплатившись с мастером. Тот пожал плечами:

— Я не часто сюда прихожу. Только если вижу, что людям помощь нужна. Мои украшения не простые, в них большая сила.

— Где ты взял это золото?

— Среди нас, пхади [3], много охотников, — мастер задумчиво отвел взгляд. — Меня манит золото сильнее всего. Других — аметисты, третьих — алмаз… Тут уж как Небо даст. Камни, что добыты выше, ценятся больше, потому что они сильные. Они осыпаются с Небесного престола и не долетают далеко вниз, лежат там, в горах. Я умею высоко ходить…

— Ты был на Небесном престоле? — воскликнул Мирген. — Но ведь…

— Не был, — покачал головой мастер. — На небо нет дороги живым. Я почти дошел, но меня остановили… Не спеши. Мы еще увидимся.

— Откуда ты знаешь?

— Горы разводят тропинки навсегда и сводят навеки. Друг, которого они дали, никогда не покинет тебя, даже если не будет все время рядом, — ответил мастер странной загадкой и поклонился, сложив руки у груди. — Меня зовут Хагат. [4]

— Мирген, — охотник повторил его почтительный жест и, поблагодарив, пошел подальше от шумной и утомительной ярмарки.

Старик Баджал жил на краю поселка, у самой кромки леса. Прямо за его домом начиналась тайга, и в окно избы заглядывали еловые лапы. Мирген и раньше бывал в гостях у семьи пхади, но в тот вечер его удивило, как тяжело было подходить к дому давних знакомых. Он хорошо знал и сына Баджала, и его жену — красивую, статную белокурую женщину из Ороса, они всегда с охотой принимали его, но теперь словно что-то отталкивало Миргена от этого дома, не пускало внутрь, и чем ближе он подходил, тем сильнее становилось это чувство нарастающей тревоги.

Во дворе было тихо, и от его внимания не ускользнуло: раньше дети радостно бежали навстречу, а сейчас их даже слышно не было. Мастер кожевенных дел открыл ему сам; в доме царила такая же странная тишина, и из-за сумрака по стенам, будто трещины, тянулись черные тени от еловых лап. Неловко переступив с ноги на ногу, Мирген наконец опомнился.

— Амитофо [5], Баджал, — почтительно поклонился по обычаю, сложив руки лодочкой у живота. — А где дети?

— Спят, — тихо ответил мастер, не глядя на него. — Заходи. У меня молоко есть, лепешки.

Вскоре молоко с поджаренными на огне рисовыми лепешками подоспело, и гость устроился за столом. Мастер Баджал сел напротив, и в который раз Мирген невольно отметил, как тот постарел: стал седой, как луна, сильные жилистые руки высохли, вены обвили их темными веревками, в уголки светлых глаз опустились устало и печально.

— А где Янчен? И Нина? Поздно уже…

— Об этом я и хотел с тобой поговорить, — крепко сцепив руки замком, Баджал заговорил негромко, так ни разу и не взглянув на своего гостя. — Их больше нет, сынок.

Белое молоко побежало по глубокой черной трещине. С глухим стуком деревянная плошка упала на пол, но Мирген, забыв об ужине, вскочил:

— Как?..

* * *

[1] Тенге — тюркское, казахское общее название денег. Здесь денежная система вымышленная.

[2] Нойон — тысячник в степном войске.

[3] Пхади — вымышленный народ, который населяет горные районы в Салхитай-Газар. По этническим признакам наиболее близки к тибетцам и шерпам.

[4] Хагат — интерпретация имени Татхагат, одного из имен Будды Шакьямуни, в значении «так приходящий, так уходящий» или «тот, кто вышел за пределы».

[5] Амитофо́ — традиционное приветствие буддистов.