Все элтонцы — свободные, вилланы, люди с неопределенным правовым положением, виргатарии, полувиргатарии, скотоводы, слуги и ремесленники — жили в домах, которым было присуще одно и то же свойство, а именно недолговечность. Плохо построенные, из непрочных материалов, они сооружались заново едва ли не с каждым поколением. В Уоррем-Перси есть дом, видоизменявшийся девять раз на протяжении чуть более трех веков, — следы этих работ сохранились до нашего времени. Как представляется, нередко поводом для перестройки был переход надела к очередному наследнику. По не вполне понятным причинам новый дом часто возводился рядом со старым, по измененному плану, с новым фундаментом, для которого вырывали новые ямы или траншеи^{245}.

Держатель не всегда решал сам, перестраивать дом или нет. Крестьянин, к которому переходил надел, мог быть связан договором, который предусматривал строительство нового дома определенного размера и в течение определенного времени. Иногда сеньор соглашался поставлять древесину или оказывать другую помощь^{246}. Сеньор был заинтересован в надлежащем содержании домов и хозяйственных построек в своей деревне, и манориальный суд поддерживал его в этом. Жительнице Элтона Альдузе Чаплин в 1306 году пришлось найти поручителей, согласившихся гарантировать, что она «до следующего заседания [суда] починит свой жилой дом и приведет его в такое же хорошее состояние, в каком получила его»^{247}. Двумя годами позднее Уильям Рувхед точно так же обязался починить и перестроить свой жилой дом, приведя его в такое же хорошее состояние, в каком он получил его за герсум [платеж, вносимый при получении недвижимости]^{248}, а в 1331 году трое жителей деревни выплатили по 12 пенсов штрафа, поскольку не «заботились о [своих] постройках»^{249}.

Все деревенские дома относились к базовому для Средневековья «зальному типу», так же как усадебные дома, амбары и даже церкви. В них имелось одно помещение с высоким потолком, размер которого варьировался в зависимости от числа «пролетов» или каркасных секций. В крестьянских домах площадь «пролета» обычно составляла около полутора квадратных метров^{250}.

Дом богатого селянина, такого как Джон из Элтона, мог состоять из четырех или даже пяти «пролетов», с входом в центре длинной стороны. В одном конце, вероятно, располагались небольшие служебные помещения, отделенные от остального дома: кладовая для напитков и кладовая для хлеба, посуды и утвари; между ними делали проход в кухонную пристройку. Второй этаж, так называемый солар, находился над служебными помещениями или в другом конце дома. Здесь, наверху, возможно, располагалась спальня. Большой зал обогревался либо известным с древности центральным очагом, либо камином со встроенным в стену дымоходом. В первое время залы, как церкви, разделялись на некое подобие нефов, и площадь уменьшалась из-за стоявших в два ряда столбов, поддерживавших крышу. Изогнутая несущая конструкция частично решила эту проблему, а к концу XIII века плотники вновь открыли для себя стропила, известные еще грекам и римлянам. Треугольная конструкция давала возможность стропилам выдерживать значительный вес^{251}.

Крестьянин среднего достатка, виргатарий вроде Александра Атте Кросса, вероятно, жил в трехэтажном доме — такие встречались чаще всего. Коттер, как Ричард Трун, мог иметь небольшой дом в один или два этажа. Как правило, под одной крышей жили и люди, и животные, но хлев чаще всего делился на части. Иногда он располагался под прямым углом к жилым помещениям, что предвещало европейские фермы будущего, с домом и хозяйственными постройками вокруг центрального двора^{252}.

Внутренние помещения освещались окнами со ставнями, но без стекол, и дверями, часто открытыми в дневное время, — дети и животные свободно входили в дом и выходили из него. Полы из утоптанной земли устилались соломой или камышом. В центре находился возвышавшийся над полом каменный очаг, где горел огонь. Топливом служили дрова или торф (обычно использовавшийся в Элтоне)^{253}; дым выходил через отверстие в крыше. Некоторые очаги имели колпаки или воронки для отвода дыма в импровизированный дымоход, на конце которого порой закрепляли бочку с выбитыми доньями. Дом всегда был полон дыма — огонь горел весь день: вода, молоко или каша кипятились и варились в горшках на подставке либо в чайниках из латуни или железа, снабженных ножками. На ночь очаг могли прикрывать большой глиняной крышкой в виде круга с отверстиями^{254}.

Писатель XIII века, противопоставляя радостную жизнь монахини браку с его треволнениями, изобразил переполох в крестьянском жилище: жена слышит крик ребенка, спешит в дом и обнаруживает, что «кошка добралась до бекона, а собака — до свиной шкуры. Пирог подгорает на камне [очага], теленок лакает молоко. Горшок кипит на огне, а муж-грубиян осыпает ее руганью»^{255}.

Кое-что о внутренности крестьянского жилища мы узнаем из средневековых проповедей: зал, «черный от дыма», кошка, которая сидит у огня и часто подпаливает шерсть, пол, устланный на Пасху зелеными стеблями тростника и цветами, а в зимнее время — соломой. Вот хозяйка дома за уборкой: «Она берет метлу и сгребает грязь со всего дома в одно место; а чтобы не поднималась пыль… с большим усилием отправляет все это за дверь». Но работа никогда не заканчивается: «Ибо в субботу днем слуги подметают дом и отправляют все нечистоты и грязь за дверь, в кучу. А что потом? Приходят каплуны и куры, расшвыривают это, и все делается нехорошо, как прежде». Мы видим, как женщина занимается стиркой, замачивает одежду в щелоке (домодельном, из золы и воды), колотит и чистит ее, а затем развешивает для сушки. Собаку выгнали из кухни, плеснув на нее горячей воды из таза, и она дерется за кость, растягивается на солнце, где на нее садятся мухи, или жадно наблюдает за тем, как люди едят, пока ей не бросят кусочек, «после чего она отворачивается»^{256}.

Члены семьи ели, сидя на скамьях или табуретах за столом на козлах, который разбирался на ночь. Стулья были редкостью. В шкафу или буфете хранились деревянные и глиняные миски, кувшины и деревянные ложки. Окорока, мешки и корзины подвешивали к стропилам, подальше от крыс и мышей. Одежду, постельные принадлежности, полотенца и столовое белье складывали в сундуки. У зажиточных крестьян встречались серебряные ложки, латунные горшки и оловянная посуда^{257}.

Для мытья — которое случалось нечасто — в Средневековье использовали бочку без верха. Все члены семьи, вероятно, мылись друг за другом, чтобы носить и нагревать как можно меньше воды^{258}. Спали на соломенных тюфяках, положенных на пол, — либо в зале, либо на чердаке, куда забирались по лестнице. Муж и жена ложились вместе, ребенок мог спать с ними или в колыбели у огня.

Манориальные записи содержат множество сведений о том, чем питался аббат Рэмси, особенно по праздникам: жаворонки, утки, лосось, козлята, на Пасху — цыплята, на Рождество — кабан, по разным другим случаям — каплуны и гуси^{259}. Стол монахов был не таким изысканным. Для них Элтон (и другие поместья) присылал бекон, говядину, баранину, сельдь, масло, сыр, бобы, гусей, кур и яйца, а также муку тонкого и грубого помола. Обитатели curia, включая старосту, бидла, некоторых слуг и «время от времени — различных работников и посетителей», также получали более или менее сытную пищу, включая зерновые в большом количестве, горох, бобы, бекон, кур, уток, сыр и масло. Питание составляло существенную часть вознаграждения слуг и работников поместья. Жорж Дюби приводит в пример возчиков из аббатства Батл, требовавших ржаной хлеб, эль и сыр по утрам, мясо или рыбу — в полдень^{260}.

О рационе обычного крестьянина мы знаем меньше. Селянин XIII века занимался по преимуществу земледелием, а не скотоводством, так как его главной потребностью было добыть себе пропитание — еду и напитки на основе зерновых. Целью был не достаток как таковой, а удовлетворение основных нужд^{261}. Речь идет о хлебе, похлебке (или каше) и эле. Почти вся пшеница шла на продажу, и для изготовления еды и напитков крестьянину оставались ячмень и овес. Хлеб пекли по большей части из суржанки (maslin), смеси пшеничной и ржаной или ячменной и ржаной муки. Получались грубые с виду темные караваи весом от двух килограммов, которые потреблялись в огромных количествах мужчинами, женщинами и детьми^{262}.

В бедных крестьянских семьях, таких как Труны или Саладины из Элтона, похлебку предпочитали хлебу по соображениям экономии: она не требовала помола, что позволяло не платить мельнику и избежать естественной потери продукта во время приготовления муки. Ячменные зерна, которые шли на похлебку, прорастали во влажном теплом месте, а затем варились в горшке. Воду можно было слить, подсластить медом и пить («ячменная вода») или оставить сбраживаться, чтобы получилось пиво. Горох и бобы, использовавшиеся и при варке похлебки, и при выпечке хлеба, были одним из немногих в то время источников белка и аминокислот. В похлебку порой добавляли немного жирного бекона или соленой свинины, а также лук и чеснок с огорода. Весной и летом в распоряжении крестьянина оказывались овощи: капуста, салат, лук-порей, шпинат и петрушка. Кое-кто сажал у себя на участке фруктовые деревья — яблоневые, грушевые, вишневые. Орехи, ягоды и коренья собирали в лесу. Фрукты обычно варили — считалось, что сырые плоды вредны для здоровья. Не считая ядовитых или очень горьких растений, «все, что росло, шло в горшок, даже примула и листья земляники»^{263}. Зима и ранняя весна были голодным временем: запасы зерна заканчивались, а дикая природа ничего не давала.

Наваристая или жидкая, ароматная или не очень, похлебка была основной пищей многих деревенских семей. Всякий раз, когда семья садилась за стол, начиная с завтрака, старались подавать слабый эль, сваренный дома или купленный у соседа, — но часто крестьяне были вынуждены обходиться водой. Больше всего не хватало белка: фасоль и горох давали его в недостаточном количестве. Дефицит восполняли за счет яиц, в гораздо меньшей степени — за счет мяса и сыра; в этом смысле зажиточным крестьянам было легче, чем беднякам и середнякам. По мнению Косминского, «вилланы-полувиргатарии, а тем более виргатарии все же могли бы без затруднений сводить концы с концами, если бы на них не ложилась всей тяжестью феодальная эксплуатация», то есть трудовые повинности и другие обязательства; но четверти виргаты (от пяти до восьми акров) крестьянину не хватало даже в отсутствие ренты и отработок^{264}. По расчетам Генри Беннета, для обеспечения прожиточного минимума было необходимо иметь от пяти до десяти акров, «скорее десять, чем пять». Согласно последним оценкам (исследование Герберта Хэллэма, 1988), среднестатистической семье из 4,75 человека требовалось двенадцать акров. Дж. З. Титоу отмечает, что при двуполье семья нуждалась в более обширном наделе, чем при трехполье, поскольку площадь пара в этом случае увеличивалась. Сисели Хауэлл, изучая данные по мидлендской деревне Кибворт-Харкорт, пришла к выводу, что лишь начиная с середины XVI века полувиргатарий мог снимать со своей земли свыше восьми бушелей зерна в год на человека и таким образом обеспечивать семью пропитанием. Бедняки выживали только за счет поденной работы^{265}.

Помимо нехватки белка, в Средневековье часто наблюдался недостаток жиров, кальция, витаминов A, C и D^{266}. Кроме того, пища нередко была бедна калориями, поэтому добавление в рацион эля было полезно и для здоровья, и для хорошего настроения. Скудное питание жителей деревни имело и положительные стороны — низкое содержание белков и жиров, что сближает его с современной диетой для сердечников, а активное потребление клетчатки предохраняло от рака.

Середняки, такие как Александр Атте Кросс или Генри Эбавбрук, вероятно, держали пару коров или несколько овец, чтобы в доме постоянно были молоко, сыр и масло. Большинство семей разводили кур и свиней, обеспечивая себя яйцами и иногда — мясом, но животные, как и пшеница, часто шли на продажу, чтобы вносить ренту и другие платежи. Соленую и сушеную рыбу покупали, как и угрей, которых, впрочем, можно было ловить в Нине или — нарушая закон — в мельничной запруде.

В средневековой литературе отразилась потребность в белках и жирах, которых не хватало малоимущим. Ирландский поэт XII века описывает сон, в котором кораблик, «сделанный из сала, плывет по сладкому молочному морю», а посреди озера стоит замок, к которому ведет мост из масла; окружающий его частокол — из бекона, двери — из сыворотки, колонны — из зрелого сыра, столбы — из свинины. Замок обведен рвом, полным бульона с пряностями и блестками жира на поверхности. Стражники приветствуют мечтателя, протягивая ему связки жирных сарделек^{267}.

Люди недоедали, особенно в годы периодических неурожаев, один из которых в начале XIV века вызвал всеобщий голод в Англии и Северо-Западной Европе. Еще большим несчастьем стала пришедшая позднее «черная смерть» — чума: население Европы уменьшилось настолько, что наступило относительное изобилие еды и крестьяне стали питаться пшеницей. Поэт Джон Гоуэр (ум. в 1408 г.) вспоминал о предшествующих голодных временах не с сожалением, а скорее с негодованием и ностальгией, что отражало отношение элиты к низшим классам:

«В старину работники не ели пшеничного хлеба; их хлеб был из обычного зерна или бобов, а пили они из родника. Сыр и молоко были для них пиршеством; редко у них случалось другое пиршество, кроме этого. Одежда их была уныло-серой; мир таких людей был упорядоченным внутри их сословия»^{268}.

Крестьянские «одеяния» часто изображались миниатюристами, иллюстрировавшими рукописи, но лишь изредка оказывались «уныло-серыми»; чаще всего мы видим яркие цвета — синий, красный, зеленый. Неясно, насколько точны воспоминания Гоуэра. Крестьяне имели доступ к красителям для тканей, и в Элтоне был свой красильщик.

На протяжении раннего Средневековья одежда знати и горожан менялась. Сначала представители обоих полов ходили в длинных, свободных одеждах. Затем мужчины стали предпочитать короткие цельнокроеные куртки в обтяжку, с облегающими рукавами, женщины — платья со шлейфами и объемными рукавами, замысловатые головные уборы, остроносые туфли. Крестьянская одежда, однако, оставалась почти неизменной. Мужчины носили короткую тунику с поясом и короткие — чуть ниже колена — чулки либо длинные рейтузы, пристегивавшиеся к матерчатому поясу. Костюм дополняли капюшон или матерчатая шапочка, толстые перчатки или рукавицы и кожаные башмаки на массивной деревянной подошве. Женщины надевали длинные свободные платья, подпоясанные на талии, иногда — туники без рукавов поверх нижнего белья с рукавами; голову и шею прикрывал чепец. Нижняя одежда, когда ее носили, обычно была из льна, верхняя — из шерсти.

Туника зажиточного крестьянина могла быть обшита мехом по краям, как та зеленая туника с беличьей оторочкой, которую в 1279 году нашли трое мальчишек из Элтона, передав затем старосте^{269}. Малоимущий же крестьянин мог выглядеть как бедняк из аллегорической поэмы Уильяма Ленгленда «Видение о Петре Пахаре» (XIV в.): «плащ из грубой ткани», волосы торчат сквозь дыры в капюшоне, а пальцы ног — сквозь дыры в тяжелых башмаках, чулки спустились, грубые рукавицы, потертые на пальцах и покрытые грязью, и сам он «весь измазан грязью, когда идет за плугом», а рядом с ним шагает его жена с палкой, чтобы погонять скотину, в тунике, подобранной до колен, завернутая в кусок материи для провеивания зерна, чтобы уберечься от холода, ее босые ноги кровоточат от льда, которым скованы борозды^{270}.

Мир деревни был миром труда, но сельские жители все же находили время для игр. Каждое время года скрашивалось праздниками, которые вписывались в христианский календарь. Многие из них были древними языческими празднествами, которые Церковь сделала своими, несколько изменив их смысл. В каждый из сезонов долгого — от урожая до урожая — трудового года был хотя бы один праздник, когда останавливалась работа, устраивались игры, подавали мясо, пироги и эль.

Первого ноября зажигали костры — древний языческий обряд умилостивления духов умерших, теперь совершавшийся в честь Дня Всех Святых. День святого Мартина (11 ноября) был праздником пахарей, по случаю которого кое-где пекли лепешки с семечками и печенье, а также делали frumenty, пудинг из вареной пшеницы с молоком, смородиной, изюмом и специями.

Двухнедельный период от сочельника до Богоявления (6 января) был самым длинным праздником в году. В описании Лондона XII века говорится, что «дома всех жителей, а также их приходские церкви были украшены остролистом, плющом, лавром и всякой другой зеленью, которую можно отыскать в это время года»^{271}. Селяне были обязаны, помимо обычных выплат, поставлять хлеб, яйца и кур для господского стола, но зато на две недели освобождались от трудовых повинностей, а владельцы некоторых поместий приглашали их на рождественский ужин, устраивавшийся в зале.

Рождественское вознаграждение нередко соответствовало статусу поощряемого. В поместье Уэлского собора существовала традиция отправлять приглашения двум крестьянам, один из которых владел обширным наделом, а другой — небольшим. Первый мог явиться на ужин с двумя друзьями, им подавали «столько пива, сколько они выпьют за день», говядину и бекон с горчицей, тушеную курицу, сыр, и ставили на стол две свечи, одна за другой, чтобы те горели, «пока они сидят и пьют». Второй приносил с собой скатерть, чашку и траншуар (толстый кусок хлеба, на который клали жареное мясо), но мог «унести все, что осталось на его скатерти, и обязан был иметь для себя и своих соседей каравай, разрезанный на три части, чтобы играть со сказанным караваем в старинную рождественскую игру»^{272}. «Старинная рождественская игра», вероятно, была разновидностью игры в «бобового короля»: в пироге или буханке хлеба запекали боб и тот, кто его находил, становился королем празднества. В некоторых поместьях, относившихся к аббатству Гластонбери, столы для рождественского пира накрывали в главном зале, причем держатель приносил с собой дрова, тарелку, кружку и скатерть. Подавались хлеб, бульон, пиво, два вида мяса, и вилланы имели право остаться в поместье и выпивать после обеда^{273}. В Элтоне слугам при поместье полагалось особое рождественское угощение: в 1311 году оно состояло из четырех гусей и трех куриц^{274}.

В некоторых деревнях первый понедельник после Богоявления отмечался женщинами как «прядильный понедельник», а мужчинами — как «плужный понедельник», и по этому случаю иногда устраивались соревнования в пахоте. В 1291 году в ноттингемширском Карлтоне присяжные подтвердили, что по древнему обычаю сеньор, священник и каждый свободный мужчина деревни «утром дня Богоявления», после восхода солнца, должны явиться со своими плугами на определенное поле, которое обрабатывалось «всей общиной сказанной деревни», и «провести столько гряд, сколько сможет, с одной бороздой для каждой гряды; столько земли он вправе засеять за год, если пожелает, не спрашивая разрешения»^{275}.

Праздник Сретения (2 февраля) был посвящен «очищению» Марии после рождения ребенка. В этот день устраивали шествие со свечами. За Сретением следовал «жирный вторник», последний день перед постом, праздник с играми и забавами.

На Пасху жители деревни приносили сеньору яйца, он же, в свою очередь, устраивал обед для слуг и некоторых держателей. Как и на Рождество, вилланы не работали на господской земле целую неделю. Пасхальная неделя сопровождалась разнообразными играми. Понедельник и вторник после Пасхальной недели были двухдневным праздником, когда ложились поздно, а в XIII веке, кроме того, предавались забаве: сначала молодые деревенские женщины брали мужчин «в плен» и отпускали за выкуп, на следующий день роли менялись^{276}.

В Майский день деревенская молодежь «приводила май», отправляясь в лес, чтобы срезать зелень для украшения дома. Иногда участники празднества проводили ночь в лесу.

Далее шли Молебственные дни, когда селяне обходили границы деревни, и Троицын день, по случаю которого полагался очередной недельный отдых. В Иванов день (24 июня) на вершинах холмов зажигали костры, а деревенские мальчики несли в поля горящие головни, чтобы отгонять будто бы выходивших в это время драконов. Затем поджигалось колесо и пускалось по склону холма в знак того, что солнце достигло высшей точки и отныне будет спускаться^{277}.

День поклонения веригам апостола Петра (1 августа) знаменовал конец сенокоса и начало жатвы, когда крестьяне были обязаны трудиться на земле сеньора. Последний устраивал для них обед: в Элтоне (1286 г.) для этого выделялись вол, бычок, теленок, восемнадцать голубей, семь голов сыра и большое количество зерна, из которого делали хлеб и похлебку^{278}. В одном оксфордширском поместье жители деревни по обычаю собирались в зале и заводили песню, «зазывая урожай»^{279}. В элтонских записях периодически упоминается «repegos», праздник, во время которого жарили гуся^{280}.

Один праздник — День бодрствования — везде отмечался по-разному. Вероятно, уже в XIII веке (во всяком случае, не позднее) он заключался в том, что люди не спали всю ночь, утром шли на мессу в честь святого покровителя, а день проводили в различных забавах. Для последних нередко служил церковный двор, что не нравилось духовенству. Роберт Мэннинг писал в своем «Наставлении о грехах» (1303 г.), стихотворном переводе французского трактата XIII века «Manuel des Pechiez»:

Тогдашний проповедник осуждал развлечения простых людей: «Пустые игры и шутки, рождественские песенки, глупые выходки… подарки фиглярам, чтобы выслушивать от них пустые россказни… драки… борьба, другие упражнения, требующие силы»^{282}.

Многие деревенские игры были одинаково популярны у детей, подростков и взрослых и дошли до наших дней: жмурки, игра в бары, боулинг. И стар и млад играли в шашки, шахматы, триктрак, но чаще всего — в кости. Из подвижных развлечений упомянем футбол, борьбу, плавание, рыбалку, стрельбу из лука и нечто вроде тенниса, когда вместо ракетки мяч отбивали рукой, обернутой тканью. На иллюстрациях к Псалтыри Латрелла (ок. 1340 г.) мы видим загадочные игры с палками, мячами и различными приспособлениями — отдаленные прообразы современных командных видов спорта. Самыми же зрелищными забавами были бои быков и петушиные бои.

Однако любимым времяпровождением взрослых, несомненно, была выпивка. Мужчины и женщины собирались в «таверне» — как правило, то был дом соседа, недавно сварившего эль. Напиток стоил дешево, причем цена была фиксированной: три галлона (около 13 литров) за пенни. Средневековые селяне проводили там вечер точно так же, как современные — в местном пабе. В XIII веке, как, впрочем, и позднее, возлияния сопровождались несчастными случаями, ссорами и насилием. Скупые записи манориальных судов рассказывают о некоторых печальных событиях. Протоколы королевских коронеров, сообщающие о происшествиях со смертельным исходом, зачастую пестрят живописными подробностями. В 1276 году житель Элстоу Осберт Ле Уэйл, сын Уильяма Кристмаса, проведя вечер в Бедфорде, возвращался домой около полуночи, «пьяный и отвратительно объевшийся», упал и ударился о камень, так что «голова его разбилась вся целиком»^{283}. Один упал с лошади, возвращаясь домой из таверны; другой свалился в колодец на рыночной площади и утонул; третий облегчался в пруду и ушел под воду; четвертый нес горшок с элем по деревенской улице, был укушен собакой, споткнулся, подбирая камень, и ударился головой о стену; ребенок соскользнул с коленей пьяной матери и оказался в кастрюле с горячим молоком, стоявшей на очаге^{284}.

Попойкам нередко сопутствовали жестокие ссоры, о чем свидетельствуют документы бедфордширских коронеров. В 1266 году, «приблизительно во время отхода ко сну», трое мужчин, выпивавших в таверне города Бедфорд, поссорились на королевской дороге; двое из них напали на третьего и ударили его серпом в сердце^{285}. В Бромхэме (1272 г.) четверо мужчин, которые пьянствовали в таверне, начали приставать к проходившему мимо Ральфу, сыну бромхэмского викария, потребовав от него назвать себя. Ральф с вызовом ответил: «Человек, а ты кто такой?» Один из сидевших в таверне, Роберт Барнард из Вутона, «будучи пьян», ударил Ральфа топором по голове. Вдова Ральфа показала, что все четверо напали на ее мужа с топорами и шестами, и обвинила хозяина таверны и его жену в подстрекательстве к нападению^{286}. В другой раз убили ни в чем не повинную женщину. Четверо жителей Вутона, нагрузившись в Бедфорде, возвращались домой, когда один из них внезапно, «без всяких иных побуждений», повернулся, натянул лук и прицелился в человека, следовавшего за ними. Единственная женщина в компании вутонцев, Марджери Ле Уайт, бросилась между двумя мужчинами, получила стрелу в горло «и мигом умерла»^{287}.

Насилие не всегда было связано с выпивкой. Элтонские судебные записи сообщают о многочисленных ссорах, но обычно не раскрывают их причин. Из коронерских актов становится ясно, что размолвки возникали из-за долгов — например, из-за полпенни, которые один брат одолжил другому, — краж (бушель муки, корзина, курица), незаконного проникновения в жилище, а один раз попросту вследствие «застарелой ненависти». Порой вражда вспыхивала из-за женщин: два брата в Радуэлле (Бедфордшир) обнаружили свою сестру Джулиану «лежащей под стогом сена» с молодым человеком, который «мгновенно встал и ударил [одного из братьев] по макушке, в мозг, по-видимому топором, и тот сразу же умер». Любовники бежали^{288}. Вмешательство в домашние распри не всегда приносило плоды: так, когда Роберт Хэринг из Астона в Бедфордшире и его жена Сибил поссорились, обедавший с ними друг попытался помирить супругов и скончался от удара топором^{289}.

Иногда насилие принимало большой размах. Коронер из Бедфордшира сообщал об убийствах, ставших результатом различных событий: стычки между приближенными одного рыцаря и людьми настоятеля аббатства Лэнтони; осады церкви в ходе спора о праве на участок земли, при множестве участников с обеих сторон; настоящей битвы между деревнями Сент-Нотс и Литтл-Барфорд^{290}.

Мы говорим о тех, кто нарушал закон время от времени, но по сельской местности, кроме того, бродили шайки закоренелых преступников. В записях бедфордширских коронеров говорится о злодеяниях банды грабителей, которые в 1267 году пришли с мечами и топорами в деревню Ханидон — во время вечерни или около того, — схватили мальчика по имени Филип, «который шел из отцовского дома», «избили, жестоко обошлись с ним и ранили его» и заставили идти с ними к Ральфу, сыну Джеффри. Узнав голос мальчика, Ральф открыл дверь, разбойники набросились на него, ранили и связали, убили мать и слугу Ральфа, разграбили дом. Затем они ворвались в семь других домов, вынесли добро, убили и ранили еще нескольких человек. Филипу удалось бежать и поднять тревогу, но грабители скрылись и, по-видимому, так и не были задержаны^{291}.

Другая шайка «преступников и воров» в 1269 году точно так же напала на деревню Рокстон. Злоумышленники проломили стену дома и унесли «все имущество», потом ворвались в соседний дом и убили женщину, лежавшую в постели, наконец, вторглись в дом Джона Сапожника, сломав дверь и окна, вытащили самого Джона наружу и прикончили, а его жену, дочь и слугу ранили. Вторая дочь спряталась «между корзиной и сундуком» и убежала, чтобы подать сигнал тревоги. Грабителей опознала умирающая жена Джона Сапожника: оказалось, что один — бывший слуга настоятеля Ньюнемского аббатства, остальные же — сборщики десятины для Колдуэлского аббатства и «перчаточники из Бедфорда». Все были задержаны и преданы суду^{292}.

Один вор стал жертвой, совершая преступление: он проник в дом по лестнице, чтобы украсть окорок, висевший на стропиле. Хозяйка дома Матильда Болл увидела, что он уходит, и подняла тревогу, вор разволновался, упал с лестницы и сломал шею^{293}.