Я лежу в темноте и смотрю в потолок.

Часы показывают три ночи. София спит в своей комнате.

Я не могу уснуть. В голове крутится одна и та же картина: голый торс мужа, измазанный красной помадой. Отпечатки чужих губ на его груди, на животе, на шее.

Девушка по имени Амелия.

Я встаю с кровати, начинаю ходить по спальне. Подхожу к шкафу, открываю его. Мои вещи висят справа, его — слева. Я начинаю лихорадочно стаскивать его рубашки, костюмы, джинсы. Бросаю всё на пол.

Потом останавливаюсь.

Что я делаю?

Смотрю на кучу его одежды на полу и понимаю — это бессмысленно. Толя ни за что не уйдет из этой квартиры. Даже если я устрою истерику, даже если буду кричать и швырять его вещи в окно. Квартира оформлена на него.

Я могу сколько угодно выгонять его из дома, а он просто переждёт, пока я успокоюсь. Вернётся, когда захочет, если вообще уйдёт. Это ведь его дом, его территория.

Я медленно поднимаю его вещи с пола, вешаю обратно в шкаф.

Руки дрожат.

Я опускаюсь на край кровати, хватаю подушку, прижимаю к лицу и беззвучно кричу в неё. Слезы текут сами собой, я не могу их остановить.

Надо собрать свои вещи. Надо взять Софу и уехать отсюда. Прямо сейчас. Чтобы он вернулся завтра и нашёл пустую квартиру. Чтобы понял, какая он мразь. Чтобы понял, что я не буду терпеть это дерьмо.

Я встаю, иду в ванную, умываю лицо холодной водой. Смотрю на себя в зеркало. Красные глаза, распухшие веки, растрепанные волосы.

Мысли льются в голову сами собой: кто эта Амелия? Сколько ей лет? Как она выглядит? Давно ли это длится?

Я возвращаюсь в спальню, открываю тумбочку, достаю упаковку успокоительного. Пью две таблетки, запиваю водой.

Сажусь на кровать и пытаюсь думать рационально.

Хорошо.

Допустим, я сейчас соберу вещи и уеду с Софой. Куда? В отель? Снимать квартиру?

Её родительская квартира сдаётся, договор ещё на полгода. Там чужие люди живут.

К подругам? Лена живет с мужем в однокомнатной квартире. Оля — с мужем и двумя детьми в двушке. Куда я к ним приеду с ребёнком посреди ночи?

И зачем?

Чтобы сделать Анатолию одолжение?

Потому что если я уйду, ему будет только удобнее. Он останется здесь, в нашей двухуровневой квартире в центре. Будет приводить сюда эту... Амелию. Или другую. Или десяток других.

Нет уж. Обойдётся.

Я не уйду. Ни за что.

Успокоительное начинает действовать. Веки тяжелеют. Я ложусь обратно в кровать и проваливаюсь в тяжёлый, беспокойный сон.

Просыпаюсь от солнечного света, бьющего в окно.

Хватаю телефон — десять утра.

Несколько секунд лежу неподвижно, и где-то в глубине души теплится надежда, что всё это был кошмар. Что сейчас встану, выйду на кухню, а там Толя пьёт кофе и читает новости. Что вчера не было больницы, помады на его теле, девушки по имени Амелия.

Но рядом пусто. Анатолия нет.

И я понимаю, что это реальность. Моя новая реальность.

Я встаю, иду в ванную, умываюсь. Смотрю на себя в зеркало — глаза ещё красные, но уже не так страшно выгляжу.

Одеваюсь в домашний костюм, спускаюсь вниз. На кухне уже был кто-то — чашка с остатками чая стоит в раковине.

София.

Я захожу в её комнату. Она сидит за столом с книжкой.

— Доброе утро, солнышко.

— Привет, тёть Мариш. — Она оборачивается, и в её глазах я вижу беспокойство. — Ты как? Вчера ты так переживала...

Я обнимаю её за плечи.

— Всё хорошо.

Вру легко: нельзя грузить ребёнка взрослыми проблемами.

Выхожу из комнаты, закрываю дверь. Иду на кухню, ставлю чайник. Достаю из холодильника йогурт, яблоко. Механически ем, не чувствуя вкуса.

Сегодня вечером встреча с девочками. У Лены. В семь часов.

Может, отменить? Сказать, что плохо себя чувствую?

Нет. Наоборот. Мне сейчас нужна поддержка. Нужно выговориться, получить совет. Лена и Оля — мои лучшие подруги, они меня поймут.

Я открываю холодильник, смотрю на продукты. Надо бы приготовить обед. Жизнь-то продолжается.

Достаю курицу, овощи. Начинаю резать, и это простое механическое действие немного успокаивает. Чищу картошку.

Ровно в двенадцать входная дверь открывается.

Я замираю с ножом в руках. Слышу, как Толя снимает обувь, верхнюю одежду. Идёт в ванную, моет руки. Потом его шаги приближаются к кухне.

Он входит. Выглядит хорошо — рубашка, джинсы, волосы причёсаны. Как будто и не было вчерашнего. Как будто он не лежал в больнице после аллергии.

Смотрит на меня долго, серьёзно.

— Марина, — говорит он, и голос звучит спокойно, даже чуть устало. — Послушай меня.

Пауза.

— Вчера... — продолжает он, но замолкает, подбирая слова.

Я откладываю нож, оборачиваюсь к нему.

И улыбаюсь.

Холодно, саркастически.

— Давай помогу тебе, милый. Вчера ты наврал мне про встречу с инвесторами, вместо этого поехал на квартиру к некой Амелии, где она облизала тебе всё с ног до головы, потом ты отужинал блюдом с орехами, получил анафилактический шок и оказался в больнице. Я ничего не пропустила?

Толя закрывает лицо рукой, садится за стол.

— Перестань, Марина. Не надо вот этого всего.

— Чего — всего? — Я делаю шаг к нему. — Не надо правды, которая колет тебе глаза?

Он резко опускает руку, и я вижу в его глазах злость.

— Послушай меня, — произносит он, и каждое слово звучит отчётливо, жёстко. Он встаёт, подходит ко мне. Близко. Слишком близко.

Я чувствую запах его одеколона — того самого, который покупала ему в подарок на день рождения два года назад.

— Ты взрослая женщина, — говорит он тихо, но в голосе столько стали, что я невольно делаю шаг назад. — Не надо устраивать цирк.

— Цирк сейчас устраиваешь ты, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Когда после вчерашнего пытаешься сделать вид, что ничего не произошло.

Он отворачивается, подходит к окну, засовывает руки в карманы джинсов. Стоит спиной ко мне, смотрит на улицу.

— Как давно вы с ней? — спрашиваю я, и удивляюсь, насколько строго звучит мой голос. Как будто я допрашиваю подчинённого на работе, а не разговариваю с мужем об измене.

— Я не собираюсь сейчас с тобой разговаривать, — бросает он через плечо. — У меня была анафилаксия. Я ночь провёл в больнице. Давай поговорим позже? У меня ещё несколько дел сегодня. Вернусь к ужину.

В его голосе нет ни капли раскаяния. Только усталость и раздражение. Как будто я докучаю ему по пустякам.

— Вечером меня не будет, — говорю я ровно. — Да и сидеть за столом в твоей компании мне совсем не хочется.

Он оборачивается, смотрит на меня вопросительно.

— Где ты будешь вечером?

— У меня встреча с девочками. — Я возвращаюсь к разделочной доске, снова беру нож, начинаю резать морковь. — А ты можешь встретиться с Амелией. Надеюсь, сегодня она приготовит побольше блюд с орехами, а не ограничится одним ореховым соусом.

— Прекрати паясничать! — его голос взрывается, громкий, резкий.

Я вздрагиваю, но продолжаю резать морковь, не оборачиваясь.

Он делает глубокий вдох, сбавляет тон:

— Марин. Я ведь сейчас здесь, с тобой. Не с ней.

— А, вот оно что. И мне надо радоваться и быть благодарной тебе? Может еще в ноги поклониться?

— Почему ты не можешь разговаривать нормально, чёрт возьми?! — срывается он на крик.

Ну ничего себе, он еще и возмущается.

Я откладываю нож, вытираю руки о полотенце.

— Я пошла наверх. Мне противно здесь находиться рядом с тобой.

Он вздыхает.

Я разворачиваюсь и ухожу из кухни, не глядя на него. Поднимаюсь по лестнице на второй уровень, захожу в одну из спален — ту, что поменьше, гостевую. Закрываю дверь, прислоняюсь к ней спиной.

Руки дрожат. Я сжимаю кулаки, пытаясь взять себя в руки.

Наглец. Вот наглец. Ни капли раскаяния в глазах. Только раздражение. Раздражение на меня, что я всё узнала!

Так. Надо отвлечься. Надо что-то сделать.