Под красным абажуром играли в скат. Непринужденно болтали — за полночь, в накуренной духоте, при закатанных рукавах и расстегнутых верхних пуговицах.

— Знаете, как еще прозвали "яичницу Гитлера"[35]? "Партзначок для близоруких", — загоготал Фриц. Метнув туза, угодил в сырную тарелку. — Эх, Шефферлинг, ну не кисни, э!..

Я поправил китель, чтоб не сползал с плеч. Зевнул, подпер отяжелевшую голову:

— Все отлично. Бывает... Мало ли в тылу работы? Буду какой-нибудь аэропорт охранять... Или в Бад-Тёльц...

— Бывает — когда один раз не встанет! А в юнкерской школе карьеры не сплетешь, понимаешь? Рутина. Лягушатня. Как... Как...

— Как люгер на вальтер променять, — подсказал Хельмут.

Подогретый шнапсом Фриц щелкнул пальцами. Точно! И в сотый раз завел "шлягер", что П38 — дерьмо в сравнении с ноль-восьмым парабеллумом.

Скотина Хельмут давился от смеха, спрятавшись за картами.

Настроение было паршивое, потому я со своей стороны в сотый раз не стал разъяснять, что вальтер дешевле и проще в производстве, что именно такое оружие нужно фронту, и нужно его много... Бросил «швабский привет»[36].

— А ты мне, — огрызнулся Фриц. Икнул. — Упрямый ты баран, Шефферлинг. Уясни, к вальтеру «нулевой» серии, довоенному, с указателем патронов, к нему нет вопросов. Сейчас же что гонят? Внешние дефекты, шероховатости, ладно, спишем на спешку, уговорил. Но предохранитель! Ляйбнер рассказывал, совсем немного, и ударник что хер болтается. Как тебе, а? Масштабное производство… Ляйбнер говорит, даже шутка в ходу: вальтер даёт восемь предупредительных выстрелов и один по цели.

— Ляйбнер твой — харкучий педераст. Так ему и передай. Он не рассказывал, какие у русских зимы? Спроси, спроси. Вальтер в мороз себя отлично зарекомендовал... Пас.

Ай, как подсолила последняя раздача!.. Ни единого щита[37], притом, что играли в основном в гранд с редкими перескоками на уверт[38]. Полная задница.

— Не напоминай про зимы. Коцит в сравнении с ними горнолыжный курорт. — Хельмут тоже спасовал. Гонял в желтых зубах зубочистку.

— Так кто же знал, что до зимы затянемся?

— О, боюсь мы там встряли надолго! Эти дикие скифы другие, будь они прокляты!

— А помнишь инструктаж? — продолжал Хессе. — Как согреться в холодную погоду. Сделайте гимнастику, прыжки раз-два, раз-два. По ляжкам себя — хлоп-хлоп-хлоп! Кретины... Нас под Рождество расквартировали в какой-то дыре под Минском. Глушь редкостная с лесами по периметру, будь они прокляты. Если по нужде надо, то на мороз. А кому охота зад морозить? Что придумал Бенно. Нашел у бабки сундук. Хороший такой сундук, крепкий. Сверху сделал отверстие — и ву-а-ля! Вот и вся инструкция.

— С выдумкой, — усмехнулся я. — Да, наш славный плут Бенно... До сих пор не верится.

— А что теперь с Родрианом, стариной Теодором тебе верится? — посмотрел Фриц. Он больше не насвистывал веселых мелодий. — Ненавижу... В лагере у себя, когда их вижу, лично в печь сунуть готов. Ленивые свиньи. В печь! Без разбора! За Родриана, старину Теодора, за... Ик... Нет, Леонхард, хорошее место службы. Подумай, пока предложение коменданта в силе. Подумаешь, а? Обещаешь, ну?

— Обещаю, обещаю. Заткнись только, — пробормотал я. Хлопки по плечу здоровенной клешней отозвались в недавно сросшихся ребрах.

Хельмут разливал кирш[39]. Неосторожно плеснув на руку, лизнул набитые на запястье игральные кости. Передернулся от удовольствия:

— М-м-м, божественно. Кстати, о вкусном. Твоя кузина — само очарование. Наверно доволен, что с таким цветком под одной крышей?

— Безумно, — ответил я.

— Ну и вкус у вас, парни…

Фриц вдруг насторожился, как охотничий пес. Поставив полную рюмку, медленно встал, подкрался к окну и без разбирательств угостил портьеру таким хуком, что рухнул целиком карниз.

В бесконечных слоях парижского жаккарда кто-то трепыхался и просил помощи.

...Кристиан прикладывал к боку платок со льдом. Белый, будто слили всю кровь, он трясся и прикусывал от боли губы.

— Ребра целы. Просто ушиб. Заявляю, как несостоявшийся врач. Сам виноват! Детишек не зря учат — не подслушивай и не подглядывай. А-та-та случится, — погрозил Фриц и потрепал Кристиана по темным кудрям.

Метаморфоза вполне объяснимая, если учесть нежную ганимедовскую внешность Кристиана и кроличью трогательность взгляда. "Натурщик", — как метко прозвал Хорст.

— Верните! Это личное, — вдруг метнулся Кристиан, но Хельмут ловко увернулся. Зачитал из небольшой записной книжечки:

—...Что больше, полк или дивизия? Пометка: узнать. Вермахт и ЭсЭс. Вражда? Плётцензее[40], казни. Политические узники? Дахау... Фриц, слышал? Личное, говорите… Планируете отпуск, не иначе. О! Люгер и Вальтер. Диалог за скатом. Обыграть. Личное, не поспоришь. Даже интимное!

Я поднялся. Отряхнул руки и колени.

— Леонхард, я все объясню, — Кристиан обезоруживающе улыбнулся. Захлопал ресницами. — Не нужно опрометчивых выводов и тем более решений. Выслушай меня, умоляю! Пожалуйста. Признаю, устроить шпионский цирк — это было недостойно с моей стороны, низко. Инфантильно. Глупо, если хочешь. Но Хосси всегда учил: заперты сто дверей, ищи сто первую. И ты с ним соглашался! Да, я не послушал тебя, хотя должен был. Но как отказать в просьбе женщине, тем более самой Харц?

На один мой шаг вперед пришлось два шага Кристиана назад.

—...Клянусь, ничего из услышанного не будет использовано. Все, что тут обсуждалось, никуда не годится. Правда! Сундуки с нечистотами, сравнительный анализ танковой брони или стрелкового оружия, траншеи, трупы... Это прелюбопытно, но... То есть это ужасно, безусловно. Но напрочь лишено эстетического начала. Мне же нужны "цветы зла". Красота безобразного. Помнишь, у Бодлера лирический герой видит разлагающуюся лошадь и говорит прекрасной возлюбленной: "Но вспомните: и вы, заразу источая, Вы трупом ляжете гнилым, Вы, солнце глаз моих, звезда моя живая..."[41]

—...стукач в силках, что ж сделать с ним? — срифмовал Хельмут.

— Ясно что. — Я отошёл к столу. Вернулся с заведённой за спину рукой.

Щёлкнул затвор.

Кристиан жался к двери. Открыть ее не удавалось, и он улыбался:

— Леонхард, оставь, это же смешно... Шарлотта не обрадуется оказаться вдовой. Она говорит, ей не идёт чёрный цвет... Хватит. Не надо... Зачем ты пугаешь меня? Я же знаю, ты никогда не выстрелишь...

— Ничего личного, Кики. Германия превыше всего. Закрой глаза. А лучше повернись.

Кристиан зажмурился, лоб заблестел.

— Да в другую сторону… — покачал головой Хельмут.

Кристиан быстро юркнул за дверь. Тогда я навёл зажигалку на «предателя» и защёлкал крышкой. Звук и правда был схож с затвором.

Схватившись за сердце, "убитый" скосил глаза, свесил язык.

Девятый выстрел "согласно Ляйбнеру" должен был наверняка справиться и со свидетелем. Но Фриц невозмутимо жевал виноград. Сплевывал косточки в руку:

— Пасквиль сожги лучше, весельчак. Уверен, что трепетная лань не подружка гестапо?

— Как в себе. Он славный парень.

...Листки морщились, чернели. В пепел превращались трудночитаемые записи с пометками, зарисовки лиц, жестов, петлиц и погон.

— Шибер[42], господа офицеры? — Хельмут стасовал колоду. Карты пружинкой перелетели из руки в руку и обратно. — Харди, что за ерунду он нес, твой приятель? Харц, что-то знакомое...

— Знакомое? Не пугай. Так вот, начинающая писательница Барбара Харц, по мнению Кристиана, находится в шаге от миллионных контрактов и фотовспышек на виллах Côte d'Azur[43]. И вот фройляйн Харц зачесалось написать книжку с героически-возвышенным посылом, и чтоб герой непременно должен был пролить кровь на востоке… Я был уверен, что он от меня отстал. И вот пожалуйста!

Друзья засмеялись:

— Так а что? Помог бы, может, с гонорара бы что поимел.

— Мне консультировать для дамской истории? Любовь, ревность, терзания, блуждания под окнами... Не-е-ет, без меня. Не в моих принципах потакать амбициям какой-то бляди, которая, вместо того чтобы заняться делом, самоудовлетворяется с печатной машинкой.

Фриц скривился:

— Что в том плохого? Не знаю, посыл у этой Харц высокий… Шефферлинг, тебя послушать — прям сам никогда не влюблялся, не ревновал, камушки в окна не бросал по ночам. Не трепи, а?

Я призадумался.

— Ну было, конечно. И под окнами бродил, и цветы дарил, клялся, что люблю навечно. Так жарко клялся, ну так клялся... — под общий смех я недвусмысленно хлопал ладонью по кулаку. — Но!.. Но чтобы ревновать — никогда.

Сослуживцы переглянулись:

— Прямо никогда?

— Слово офицера. Нет, я что, похож на идиота?

— Скорее павлина.

— …или индюка!

Я швырнул в ухмыляющиеся рожи фисташковой скорлупой.

— Ну давайте, умники, объясните мне, если дама пустоголовая дура, почему я должен мучиться? Это у самок заложено выбрать самый крепкий хер и удержаться на нем любой ценой, чтобы заделать как можно больше потомства от достойного. Вот они и ревнуют. Наш же инстинкт — оплодотворить как можно больше самок. У нас нет природной привязанности к одной. Это привитое понятие.

Фриц был явно настроен скептически:

— То есть тебе, дарвинист, все равно, кто был с девушкой до, кто после?

— А когда ты хочешь облегчиться и заходишь в общественную уборную, много терзаешься, кто пользовал этот унитаз до тебя? — отвечал я. — Просто соблюдаешь элементарную осторожность, чтобы не подцепить чего, или не вляпаться. Весь фокус. Так что, господа, если мужчина и должен кому хранить верность, только своей стране. И только… Хессе, ты долго собираешься карты проветривать? Раздавай.

Хельмут заметал карты.

— А кузина в курсе этой теории? Алис, правильно? Кто она, чем занимается? Ставлю сотню, ты хорошо ее узнал.

— Достаточно, чтобы посоветовать не пускать слюни, обер-лейтенант Хессе. Кстати! Штриттматтер в самом деле получил полковника. Да, отличился в Африке. Присылал недавно газетную вырезку, как его по плечу похлопал сам "Лис пустыни"[44]. Не врал, шельма…

...Фриц выдыхал дым, улыбаясь плывшим под абажур кольцам. Запел тихо:

— нестройно загудел Хельмут:

…Сапоги и ладони стучали в ритм. Стол гремел прыгающими пепельницами, рюмками и монетами.

Втроем рвали глотки: