Алеся огорчила меня. Я понимал, что беременность заставила ее эмоционально и даже дико отреагировать на мою помолвку. Но, черт возьми! Неужели она не понимала, насколько уязвимым было ее положение в Германии? Как сильно я рисковал, находясь рядом с ней?
На секунду представить, что произошло бы, если вдруг стало бы известно, кто она? Катастрофа. И если я мог оправдаться тем, что вернулся с фронта и знал о "кузине" только со слов отца и матери, то жизнь Алеси оказалась бы под угрозой. Не только ее, но и ребенка. Моего ребенка. Будущего солдата Рейха. В случае разоблачения Алесю ждал бы концлагерь, принудительный аборт, стерилизация.
И все же, учитывая положение Алеси и своего рода "аффект", я посчитал слишком жестоким наказывать ее. Однако, ради ее собственной безопасности, забрал у нее ключи и попросил не выходить из дома. Присмотреть за этим поручил Марте. Она работала в нашей семье уже много лет, и я вполне мог доверить ей это деликатное задание.
Тем не менее, я вынужден был признать, что мой план поймать двух зайцев провалился. И это было только началом неприятностей.
Я удивился, когда Фриц предложил встретиться в пивной на Райхбахштрассе, почти на окраине города.
Это было шумное, прокуренное помещение, заставленное грязными засаленными столами и лавками. В воздухе стоял мерзкий запах тушеной капусты, дешевого табака и пота. Окна были заклеены крест-накрест бумажными лентами, стены — военными плакатами. Рядом с печкой патефон играл марш. Посетители, в основном солдаты с уставшими осунувшимися лицами, вполголоса говорили о том, что "теперь холодно", но не так как под Сталинградом.
А ведь еще полгода назад в подобных заведениях было намного веселее.
Я посмотрел на большую карту с флажками, отмечающими линию фронта на сегодняшний день. Похвастаться было нечем, мягко говоря. После, казалось, фатальных неудач, советские войска перешли в немыслимое контрнаступление и смогли окружить несколько немецких и румынских дивизий. По слухам, командование пыталось освободить окруженные войска Паулюса, но пока безуспешно. О том, чтобы взять под контроль Кавказ с его нефтью, можно было забыть.
Где-то в глубине души я благодарил Бога, что не вернулся на восток, как собирался. Ровно год назад я был ранен под Москвой и с содроганием вспоминал ужасную погоду — как мазал кремом лицо, но и это не спасало от жгучего ветра и мороза. Однако то, что сейчас творилось в Сталинграде иначе, чем "ледяным адом" никто не называл. А ведь был только конец ноября.
Фриц сел напротив. Его щеки и кончик носа были красными от легкого мороза. На плечах и шляпе блестели еще нерастаявшие кристаллы снега.
— Наконец-то! Думал, ты замерз по дороге, — сказал я, закуривая уже третью сигарету.
— Не дождешься, — проворчал Фриц, переводя дыхание: — А ты, пес, неплохо выглядишь. Неужели прислушался к моему совету и бросил колоть свою дрянь?
— Вроде того. Так что у тебя стряслось?
— Стряслось? — ответил Фриц. — Да, пожалуй, ты прав. У меня кое-что стряслось. В прошлую субботу, пока мы были с семьей на катке, ко мне в дом кто-то вломился.
— Грабители? Надеюсь, негодяев поймали?
— Нет. Видишь ли, это были очень странные воры. Ничего не взяли, хотя шкатулка Майи лежала у всех на виду. Даже не знаю, что они могли искать? Разве конверт с фотографиями, которые я прихватил у Хельмута на квартире. Среди них была одна очень любопытная, — и он многозначительно посмотрел на меня, как будто по его намекам я должен был догадаться, о чем шла речь.
— У меня мало времени, Фриц. Давай без загадок. Что тебе нужно? — сказал я, когда игра в гляделки мне надоела.
— Тогда и ты не строй из себя идиота, — ответил Фриц. — Я показываю снимок твоей девке, она белеет на глазах, а через два дня ко мне забираются какие-то недоноски и переворачивают вверх дном мой кабинет! Думаешь, я не понял, кто подослал своих головорезов подчистить? Да, Харди, ты меня удивил. Очень удивил! Я думал, ты ничего не знаешь про нее... Но это не мое дело. С ней мы договаривались на пять тысяч? Теперь, с учетом вновь открывшихся обстоятельств, я хочу десять.
— Ты надышался выхлопом печей в Дахау? — спросил я, понимая, что Фриц не шутит. — Какие фотографии? Какие головорезы? Где я возьму столько денег?
— Захочешь и дальше ласкать свою красную куклу, найдешь, — ответил Фриц. — Ты же продаешь дом? У тебя три дня, дружище. Прости, но больше я ждать не могу. Ничего личного.
…Дверь я открыл едва ли не ногой. Был в ярости.
Алеся вязала в кресле. Я выхватил спицы у нее из рук и отбросил их в сторону. Опершись на подлокотники, наклонился над ней.
— Какие снимки тебе показывал Фриц?! За что он требовал денег? — рявкнул я.
— Снимки?.. — прошептала Алеся, но по ее встревоженным глазам было ясно, что она все поняла.
— Да, снимки. Мне только что выставили за них счет в десять тысяч!
— Десять?! — воскликнула Алеся. — Какой мерзавец!.. Он позвонил на следующий день после твоего отъезда. Я подумала, это из-за морфина, что он не доволен, что лишился дополнительного заработка, и хочет как-то на меня надавить. Но он показал мне фотокарточку... и сказал, что отдаст тебе, если я не заплачу. Я сказала, что у меня нет денег, а он посоветовал заложить кое-что из твоих подарков. Что для меня лучше потерять их, чем тебя и, возможно, свою жизнь. Я не поняла, о каких подарках он говорит! Я сказала, что это все ерунда, и я сама обращусь в полицию, если он не прекратит преследовать меня...
— Что за фотография? Откуда она взялась?
— Фотодокумент, как радостно гражданское население принимает немецкую победоносную армию. Наверное, отдал твой дружок, Хессе... — с отвращением ответила Алеся. — Мы тогда с Верочкой шли за водой. Нас и других прохожих остановили солдаты. Прямо с улицы загнали в дом, сказали слушаться фотографа. Велели улыбаться. Тех, кто отказывался, избивали... Хессе и еще двое офицеров позировали у детской кроватки, корчили рожи и смеялись... Я боялась за сестру. Она была так напугана…
— Черт... — сокрушенно покачал головой я. Все-таки фотография была настоящая. — И ты молчала?
— Откуда я знала, что кого-то есть эти фотоснимки?
— Потом тоже не знала? Почему ты не сказала мне, что тебя шантажируют?!
— Когда? Ты ведь был в «командировке», — оскалилась Алеся. — Голова у тебя была занята другим. И не только голова!..
Я не дослушал — ударил ее по лицу. Алеся вскрикнула и упала.
— Следующий вопрос, — сказал я. — Ты кому-то рассказывала про это?
— О таком?.. Кому?.. Нет, — дрожащим голосом ответила Алеся, прижимая к щеке ладонь. В круглых глазах не осталось и следа дерзости.
— Может, кого-то просила помочь?
Алеся мотнула головой.
— Надеюсь, что так, — сказал я и вышел из комнаты. Спустившись на кухню, велел Марте принести фройляйн Алис лед или что-то холодное.
Весь следующий день я прокручивал разговор с Фрицем. Дьявол! Не успел я переварить одну неприятность, как подоспела другая. Впрочем, здесь имелись несколько обнадеживающих моментов.
Судя по описанию Алеси, фотография была не такой уж опасной. Снимок для газеты — это не карточка из личного дела с дактилоскопическим отпечатком. И пусть Алеся не справилась с нервами, зато на словах у нее хватило самообладания послать Фрица в задницу.
Фриц также упомянул "мои подарки". Скорее всего, он имел ввиду драгоценности Хессе, которыми ему пришлось поделиться со мной. Он считал, что я подарил их любовнице.
Вот же пес. Не думал, что он настолько меркантилен. Впрочем, если картежник опять проигрался, а кредиторы крепко взяли его за яйца, он вполне мог занервничать и искать возможность расплатиться. Даже самую гнусную и призрачную. И когда он не смог вытрясти денег из Алеси, то решил повысить ставки и придумал историю с ворами, чтобы переложить вину на меня и усилить давление. Что-что, а блефовать Фриц умел.
Я решил подождать и посмотреть, каким будет его следующий ход. Если он все же решится раскрыть пасть и пойдет ва-банк, я тоже использую несколько "козырей". Например, расскажу Майе о пристрастии ее мужа к молоденьким девушкам, о злачном заведении, в какое мы поехали после моей вечеринки, о его «азартных грешках», долгах и о многом-многом другом. Видит Бог, не я это начал.
В обеденный перерыв я заехал домой — нужно было забрать кое-какие документы для отдела кадров. Меня встретила взволнованная Марта и сказала, что фройляйн Алис в больнице. Около десяти часов она поднялась к Алесе и обнаружила ее в ванной, всю в крови. От этих слов у меня похолодела спина. Но Марта сразу добавила, что фройляйн не сводила счеты с жизнью — это было «что-то женское».
…Тишина в кабинете давила. От запаха, едкой смеси спирта и хлора, резало ноздри и в горле стоял ком. Я сидел, сжав кулаки — ногти впились в ладони.
— Не волнуйтесь. Жизни вашей родственницы ничего не угрожает. Она молода. У нее еще будут дети, — вяло посочувствовал доктор Хенненбер, будто я тратил его личное время на всякую ерунду.
— Почему это произошло? — спросил я хрипло.
— Все в руках Божиих! Маленький срок. Да и здоровье девушки оставляет желать лучшего. Организм истощен. Переутомление, нехватка веса.
— Да. Ее тошнило. Она жаловалась, что быстро устает, — отвечал я.
— Ну вот… Кроме того, она упала накануне.
— Упала?
— Упала. И ударилась о кресло. С ее слов, — ответил доктор. — Вы разве не заметили? У нее свежая гематома на скуле, отек века, небольшое кровоизлияние в белок глаза. Все с левой стороны.
— Нет. Я был на службе и не видел ее.
— Да-да, понимаю, — вздохнул доктор. — Главное, что опасность миновала.
— Значит, я могу ее забрать домой? — спросил я.
— Нет, сейчас ей нужен отдых и наше наблюдение. Но вы можете ее навестить прямо сейчас. Она в сознании. Конечно, расстроена.
— Спасибо, доктор. К сожалению, мой перерыв заканчивается, — ответил я, посмотрев на часы. — Я оставлю вам свою визитку. Будут какие-то новости или ей что-нибудь понадобится, звоните в любое время.
Выйдя из больницы, я закурил сигарету. Руки слегка дрожали от услышанного, челюсти непроизвольно напрягались каждый раз, когда чувствовал подкатывающую к горлу горечь.
Придя домой, я первым делом позвонил Фрицу.
Мы договорились встретиться в четыре часа, за городом, недалеко от оврага. Фриц хорошо знал это место. Когда-то мы часто устраивали здесь пикники, а зимой катались на лыжах.
Погода сошла с ума. Шел сильный снег. Я поднял ворот пальто, но все равно приходилось отмахиваться от снега, который колол лицо и глаза, куда бы я не повернулся. Все было белым — земля, воздух, небо. Только овраг казался огромной черной трещиной в этом полотне — глубокий, с обрывистыми краями, затянутыми колючим кустарником.
Начинало темнеть. Я вглядывался в единственную подъездную дорогу и уже заметенную тропинку со стороны леса. Наконец, заметил вдали какое-то движение. Машины я не увидел. Значит, Фриц пришел пешком или оставил ее где-то далеко.
— Ну и погодка! Если так пойдет дальше, Рождество мы будем праздновать в снежных сугробах, не иначе! — прокричал Фриц. — Ну что, принес деньги?
— Покажи снимок, — ответил я.
— Не доверяешь? После стольких лет дружбы? — сказал Фриц, хлюпая носом и щурясь от бьющего в лицо снега.
Он нехотя достал фотографию. Алеся стояла почти в первом ряду. Ее лицо и глаза невозможно было не узнать...
— Все в порядке? Теперь деньги.
— Да, конечно, — сказал я и полез в карман. Разумеется, не за деньгами.
…Я бы пристрелил его одним выстрелом, но не смог отказать себе в удовольствии изрешетить этого ублюдка. Из-за этого вонючего пса и его жадности мы поссорились с Алесей, и она потеряла моего ребенка. Это он был первопричиной всего. Решившись на шантаж, он перестал быть моим другом и стал врагом. Даже хуже. Он стал предателем. И я просто исполнил свой долг.
Я оттащил тело и сбросил в овраг. Снег быстро замел следы и кровь. Трофейный револьвер, который привез с востока, я выкинул уже в городе, в еще не застывший Изар. Злополучную фотографию уничтожил дома.
В эти дни у меня было много бумажной работы, поэтому визит в больницу пришлось отложить до выходных. Но я написал Алесе письмо, в котором сказал, что ни в чем ее не виню, что чувствую и понимаю ее боль, что скучаю по ней и с нетерпением жду ее возвращения. А главное, я написал, что решил проблему, из-за которой все это произошло, и что теперь она может быть спокойна.
Конец недели тоже выдался довольно напряженным. Ко мне приходили из полиции. Они разыскивали Фрица, но я ничем не мог им помочь. А вечером позвонила женщина и представилась Урсулой Вебер, квартирной хозяйкой дома на Лилиенштрассе, восемь. Я узнал адрес — это была та самая уютная квартирка с двумя комнатами, которую Алеся и Флори снимали летом. Фрау Вебер спросила, не случилось ли чего с Алис, ведь они договорились о встрече накануне. Затем фрау деликатно подвела к тому, что после Рождества повысит аренду и, в случае согласия, ей хотелось бы получить наличные за три месяца вперед.
Оказалось, что, живя в моем доме, Алеся продолжала платить за две комнаты в рабочем районе. Со слов хозяйки там никто не жил. Алеся приходила одна, по вторникам, примерно около одиннадцати, чтобы полить цветы и смахнуть пыль. Такая приверженность к чистоте насторожила бы в гестапо даже новичка. Поэтому я нашел ключи в комнате Алеси и поехал в Глокенбах, на Лилиенштрассе.
Признаюсь, я не избежал волны сентиментальности, накатившей на меня при виде красной герани на подоконнике, дубового буфета и особенно — кровати, подарившей мне столько приятных мгновений. Затем я проверил содержимое шкафов, ящиков комода, туалетного столика, заглянул в чулан, поднял крышку пианино.
"Шефферлинг, ты становишься параноиком", — говорил я себе, простукивая кафель в ванной комнате. Но не найдя ничего подозрительного, выдохнул. Скорее всего Алеся оплачивала эту квартиру, как запасной аэродром на случай, если мы поссоримся.
«Вот чертовка», — подумал я, даже не подозревая, насколько был близок к истине. Утром мне позвонил доктор Хенненбер и сообщил, что Алис Штерн сбежала из больницы...