Окрестности к юго-востоку от Берлина, в направлении Бранденбурга, выглядели довольно романтично: окутанные туманом осенние леса, вперемешку с небольшими озерами и полями, сырой холодный воздух и много тишины.

Недалеко от места охоты располагался охотничий домик. Это был добротный сруб из массивных бревен на сером каменном основании.

Дядюшка Вольф встретил меня тепло. Со дня нашей последней встречи прошло чуть больше месяца, а я в очередной раз отметил для себя, что он паршиво выглядит. Вдобавок от него отвратительно пахло, как от мешка со сгнившей картошкой. Пришлось потерпеть, когда он по-отечески обнял меня и с грустью заметил, что это его первая за много лет охота без моего отца, и он рад, что я продолжаю их традицию.

Из-за погоды, точнее непогоды, я немного опоздал, поэтому на сентиментальности времени не было. Я поднялся в свою комнату, переоделся в теплую одежду, надел отцовские охотничьи сапоги и спустился в трофейный зал с дубовым обеденным столом, коваными люстрами и камином.

Я вошел как раз в тот момент, когда егерь называл охотникам их номер и сектор. Единственная девушка в мужской компании, Ильзе, была недовольна и требовала поменять ей место. Егерь был непреклонен, его поддержал Хольц-Баумерт, и берлинка, злая и красная, как свекла, выбежала из зала.

Позже, когда все уже собрались отправляться в лес, Ильзе не вышла. Она не открывала дверь и не отзывалась на просьбы отца. Идиоту было понятно, что девчонка показывает свою дурь, но Хольц-Баумерт начал волноваться за дочь, охотники злились, собаки в нетерпении рвались с поводков.

В другой ситуации я бы первым поддержал егеря оставить строптивую фройляйн и отправился бы на свой номер. Но в силу понятных обстоятельств мне пришлось действовать деликатнее.

* * *

Мне Ильзе открыла сразу. Потом села на кровать и прижала к себе куклу. Она угрюмо смотрела в окно из-под светлых тонких бровей. По мокрым щекам и красным глазам было понятно, что она плакала.

— Все хорошо? — мягко спросил я. — Ты плохо себя чувствуешь? — Ильзе мотнула головой. — Тогда в чем дело? Все тебя ждут, волнуются. Собирайся. Пошли скорее.

— Никуда я не пойду! — ответила она. — Зачем? Стать посмешищем? Я разговаривала с Карлом, загонщиком. Он знает эту местность, как свои пять пальцев, знает ландшафт и повадки зверей! Там, где я должна стоять, можно ждать добычу до следующего сезона. Плохое место. И видимость плохая, полно сухих палок. Это сейчас, когда ноябрьский лес, как стекло. Деревья голые, птиц нет, и слышен каждый звук!

— Карл — хороший загонщик, но и он не может предугадать точно, куда побежит животное. Никто этого не знает наверняка.

— Тогда почему егерь отказался дать мне другой сектор? Почему? — таращилась на меня Ильзе.

— Вероятно, потому что места распределены.

— Потому что отец так сказал! Потому что у меня мало опыта, и здесь могут быть кабаны. А пристрелить кабана сложнее в разы, чем косулю. Что это очень опасно! Вот и нашел мне "безопасное" местечко, где и куропатку не подстрелишь!

Передо мной сидела избалованная девчонка. Мало ума, но слишком много азарта и жажды кому-то что-то доказать.

— Хорошо. Я уступлю тебе свое место, — предложил я.

— А как же ты? — спросила Ильзе, подняв голову.

— Я займу твое. Мы поменяемся местами.

— Но... егерь этого не допустит. Да и папа будет над тобой весь вечер надсмехаться. Он всегда так делает, если кто-то возвращается пустым.

— Бывает. Отыграюсь потом. Это же не последняя охота, — ответил я. — Ну что? Я жду вас внизу, принцесса Гарца.

Я подмигнул ей и вышел. Охотникам внизу сообщил, что решил проблему. Так я стал "героем" охоты еще до ее начала.

* * *

Охотится предстояло с загона. Отец не раз говорил, что недолюбливает этот вид охоты, когда дичь загоняли на линию стрелков. Ему ближе было охотиться с подхода — это требовало большего мастерства.

Погода стояла промозглая. Шел мокрый снег вперемешку с дождем. Было холодно. Впрочем, охотники говорили, что при ясной погоде животные более чуткие, в то время как ветер, дождь или снег заставляют их быть менее осторожными.

…Серое небо, жухлая трава, сухой, безжизненный на первый взгляд лес, вдоль которого стояли стрелки и из которого предполагался загон, — территорию мы заняли небольшую, охотников было немного, но периметр охватили весь.

Я встал на свой номер. В последний момент Ильзе отказалась меняться, сказала, что не хочет, чтобы из-за нее у меня появились неприятности с отцом, или я остался без добычи. Не скажу, что обрадовался этому.

Я не любил охоту с детства, в отличие от отца или того же старика Хольц-Баумерта. Оба они были заядлыми охотниками, скептиками и прагматиками до мозга костей, но, если дело касалось охоты, верили в духов леса, которые помогали или мешали охотникам, в то, что черный заяц или вишневый лист, положенный в охотничий рюкзак, приносят удачу и прочую суеверную чепуху.

Я считал охоту жестоким занятием. Позже понял, что охота необходима, она позволяет поддерживать здоровую популяцию и предотвращает ущерб, который могут нанести животные лесу. Но все равно, я любил животных, и мне было тяжело стрелять в них.

Прозвучал сигнал о начале загона. Я зарядил ружье. Первый загон предполагался на косулю, хотя никто не списывал со счетов кабана или лося. Никогда не знаешь, кто на тебя выйдет. Впрочем, как я уже сказал, мне было чуждо охотничье честолюбие.

...Было очень тихо, я почти не двигался, едва дышал. Вдалеке послышались первые выстрелы и лай собак. Пару раз мне казалось, я вижу движение. Я вскидывал ружье, но опускал его обратно — сначала на меня выбежала лисица, потом появилась косуля, но расстояние до нее было приличное, и я не был уверен в выстреле.

Во втором загоне я снова увидел косулю. Как и первая, она прыгала по рыжему сухому полю, но шла гораздо ближе. Почему-то я вспомнил Алесю. Когда мне дали служебную квартиру, она также прыгала из комнаты в комнату мимо ведер и коробок. Такая же легкая, стройная, длинноногая. Я улыбнулся теплому воспоминанию.

Можно было отпустить эту косулю, как и первую, но после слов Ильзе я решил, что мне не помешает дополнительный балл перед стариком Хольц-Баумертом. «Прости, красавица», — подумал я, вскинул ружье и прицелился выше сердца, как когда-то учил отец.

Как выяснилось позже, это была самка. Она лежала на заснеженной траве, подергивая задней ногой, и открывала рот.

— Ух какая милашка! Вы везунчик! — похвалил меня кто-то из охотников. — С какого выстрела?

— Со второго, — ответил я без особого восторга и наконец-то закурил.

Подстреленную мной косулю оттащили за ноги к двум другим. Учитывая небольшую площадь загоняемой территории — это был отличный результат. Оценить его в полной мере мы смогли ближе к вечеру, за обедом. Первым блюдом подали жаркое из седла — нежнейшее мясо, запечённое целиком. На гарнир — тушёные овощи с травами, из вин — Бордо и Божоле. Я изрядно продрог и теперь согревался сытным обедом, вином и забавными охотничьими байками.

Ильзе не соврала. Хольц-Баумерт на правах хозяина дома подкалывал тех, от кого удача отвернулась, и высоко поднимал бокал за охотников, благодаря которым «сегодня сытно набили животы". В числе героев он назвал и меня. Он был очень доволен.

— …Леонхард, ты не видел Ильзе? — спросил Хольц-Баумерт после обеда.

— Нет. Только до охоты, — ответил я. Как-то не заметил, что ее не было за столом.

— Значит, опять дуется! Девчонка. Не характер, а горчица. Да, единственная дочь, после трех сыновей… не знаю, дар это или проклятье! — рассмеялся Хольц-Баумерт. — А ты сегодня просто молодец, не растерялся. Быстро все уладил. Я уж думал, охоту придется отменять.

— Вы о том недоразумении перед охотой? Бросьте. Она еще ребенок. Немного покапризничала. Пустяки.

— Двадцать лет? Ты спятил? — проворчал Хольц-Баумерт. — Нет, в последнее время с ней что-то происходит… Я не узнаю свою дочь. Она никогда не лгала нам с матерью. А этим летом провела несколько недель в имении барона фон Клесгейма, твоего дружка. Нам сказала, что едет к подруге. А когда вернулась, опять же ничего не сказав нам с Алоизией, разорвала помолвку! Так просто! Ты даже не представляешь, какой скандал мне пришлось заминать!

— Ну, насколько мне известно, Каролина фон Клесгейм действительно ее подруга.

— И ты тоже — подруга? Оказавшаяся совершенно случайно, — лукаво сощурился Хольц-Баумерт и снова расхохотался. Старик был в отличном настроении. — Нет-нет, дело тут в другом. Она просто заигралась в ребенка. Ей пора повзрослеть. Ей нужен муж. Как думаешь?

— Да, это хороший способ изменить жизнь, — согласился я. Мне нравился этот ход мыслей.

— Отлично! Вот и женись на ней.

Я было открыл рот, но не нашел, что сказать. В какой-то степени я был удивлен столь стремительному развитию событий.

— Давай на чистоту, сынок, — продолжал Хольц-Баумерт. — Я бы мог подыскать для своей дочери другую партию. Но я не тиран. Не знаю, почему, но моя дочь выбрала тебя. Может, она слишком впечатлительна? Ведь ей нагадали на твоей вечеринке, весной, что в этот день она встретится со своим мужем и отцом своих детей. Вот она и внушила себе, что ты, Леонхард, ее судьба. И вашу помолвку с той девушкой, она очень тяжело восприняла. Элен, кажется?

— Алис.

— Не важно. Она тебе не подходит. Сам подумай, союз между кузеном и кузиной не благословит ни один священник. Я не говорю о последствиях такого брака для Германии, ее генофонда… Ну так что? — Хольц-Баумерт внимательно посмотрел на меня. — Как тебе мое предложение?

— Очень заманчивое, — ответил я. — Не скрою, чувства вашей дочери — для меня честь. Но и в то же время большая ответственность. Я боюсь, что не смогу обеспечить Ильзе тот уровень жизни, к которому она привыкла. А заставить ее жить по-другому, значит сделать несчастной. Я не могу допустить этого. Например, переезд из Берлина в Мюнхен… Ильзе много раз говорила о своем отношении к провинции.

— Ну, за это можешь не волноваться.

— И все же, — настаивал я. Хотел услышать полные условия сделки.

— Тебе понравился наш особняк в Берлине?

— Конечно!

— Он будет вашим свадебным подарком. Что же касается заработка и привычек моей дочери... Естественно, ее счета не пусты. Это, во-первых. Во-вторых, я думаю взять тебя к себе, в Абвер. Если не захочешь, попробую устроить твой перевод в берлинское гестапо, с повышением в должности и звании соответственно. В любом случае это будет проще, чем уговорить Ильзе переехать в сельскую местность! Ха-ха-ха!

Хольц-Баумерт затрясся от хохота, как желе, тронутое вилкой. До меня снова донеслась противная вонь. И все равно, я был доволен. Это был большой куш. Я уже почти обожал и свою будущую женушку, и этот вонючий кусок жира, хохотавший в кресле.

— Когда ты уезжаешь? — спросил старик, отсмеявшись.

— Уже завтра. Служба.

— Отлично. Значит, сегодня сделаешь предложение.

— Как сегодня?..

— Как? Сейчас поднимаешь свой зад со стула и просишь Ильзе стать твоей женой. Все тебе разжевать надо! — ответил Хольц-Баумерт.

— Но к чему такая срочность? Мой отец недавно погиб, я не думаю, что морально готов сейчас на подобные торжества. К тому же, я эсэсовец. Мне и Ильзе придется собрать необходимые документы, пройти осмотр, получить разрешение, потом...

— Будет тебе и разрешение, и запись в родовой книге. Все будет, — Хольц-Баумерт махнул рукой. — У меня нет времени на подобную чепуху. Я прошу Бога хотя бы успеть отвести Ильзе к алтарю. Увидеть мою девочку счастливой…

— Бросьте. Что за обреченность? Вы еще внуков баловать будете.

— Нет, — ответил Хольц-Баумерт с неожиданной серьезностью. Взгляд его как будто погас, и он повторил еще мрачнее: — Нет… Только Ильзе знать об этом не должна. Понятно?

Я снова посмотрел на старика и кивнул. Что ж, это многое объясняло. В самом деле, в моих интересах было поторопиться.

* * *

Я сделал предложение Ильзе. Без кольца, потому что у меня его не было, без друзей, без лишних слов и даже без поцелуя.

Ильзе была растеряна. Спросила, как такое возможно? Ведь я уже помолвлен. Я заверил, что «той безумной помолвки не было бы вообще», если бы она тогда, в Вассеррозе, не сбежала. И все последующее — ни что иное, как «агония и тщетная попытка забыть ее, свою прекрасную, белокурую принцессу Гарца»…

Берлинка поверила, ответила согласием и не отпускала от себя ни на шаг весь оставшийся вечер и половину ночи.

Невыспавшийся, я вышел к завтраку. Ильзе успела к этому времени примириться с отцом. Она называла его «папочкой» и целовала в обвислые щеки, он смеялся, шутил и разрешил немедленно ехать в Берлин и сшить любое платье, какое она только захочет.

Словом, все были счастливы. Ильзе, старик Хольц-Баумерт и я. Особняк и должность в Берлине — неплохие трофеи. Это была славная охота.

* * *

Мы подъехали к вокзалу. Ильзе держала меня за руку и переживала, что мы расстаемся так невовремя, просила звонить и писать. Дядюшка Вольф плелся следом и издали с довольной улыбкой смотрел на нас. Вдруг он вспомнил, что забыл в машине перчатки и попросил Ильзе принести их.

— Она сияет. Спасибо, Леонхард, — похлопал меня по плечу Хольц-Баумерт. — Я сделаю все, чтобы ваш союз был счастливым... Надеюсь, и ты поступишь соответственно?

— Разумеется, — заверил я его.

— В таком случае послушай. Еще один маленький момент. Вчера я как-то упустил его, совершенно из головы вылетело... Твоя Элен, бывшая подружка, беременна, не так ли?

Это было неожиданно. Я хотел что-то ответить, но Хольц-Баумерт не стал меня слушать. С улыбкой продолжил:

— Да-да, знаю, бывает. Сам молодой был, но!.. Я беспокоюсь, что это может дойти до Ильзе. Сам знаешь, доброжелатели распустить слухи найдутся всегда. Особенно, если эти слухи касаются уважаемых фамилий и такой щекотливой темы, как прошлые романы и внебрачные дети.

— Какие слухи? Я говорил, между мной и Алис ничего нет. И от кого у нее ребенок, я тоже не знаю, — ответил я и для убедительности добавил: — Да я впервые слышу, что она беременна!

— Тем не менее, насколько мне известно, она живет в твоем доме?

«Старый черт, откуда ты все это пронюхал?!» — подумал я. Вслух был более сдержан:

— И что? Моя мать любила ее, как дочь, о ней заботился отец. Не могу же я выставить ее на улицу. У нее нет родственников, кроме меня, хочу я того, или нет.

— Значит, она для тебя обуза? В таком случае тебе же на руку решить этот вопрос окончательно, — Хольц-Баумерт процедил сквозь серые земляные губы. — Понимаешь? Окончательно.

Я не поверил ушам. Я слишком хорошо знал эту формулировку, чтобы понять смысл сказанного неправильно.

— Вы что, хотите, чтобы я ее... убил? Вы шутите?

— Как можно! Нет, конечно! — вытаращился Хольц-Баумерт и спокойно рассуждал дальше: — Девушка может расстроится тем, что ты бросил ее, и не выдержать. Сколько бедняжек бросилось в Изар или повесилось в лесу от горя и безысходности… Я бы рад помочь, но, думаю, тебе лучше самому подчистить за собой. Ну, мальчик мой, не смотри так! Когда на карту поставлены честь и репутация моей, точнее уже нашей семьи, мы не можем рисковать. Ты согласен?

— Да, конечно... но… я поговорю с Алис. Она уедет. Хотя она и без того не будет лезть, я ее знаю!

— О-о-о! Ты слишком молод и доверчив. Женщины коварны. Сегодня они клянутся в одном, а завтра делают другое. Только недавно читал, что в Лондоне одна молодая леди облила кислотой свою соперницу. Куда это годится? О, времена, о, нравы… — старик закачал головой.

— Я не буду этого делать, — ответил я, стиснув зубы.

— Тогда не будет свадьбы. Не будет особняка и твоей должности, осенней охоты и Божоле. А может и тебя с твоей кузиной… тоже не будет, — Хольц-Баумерт выждал паузу, а потом разразился хриплым хохотом. Он как никогда стал похож на старого дьявола, выползшего из преисподней. — Шучу! Не бойся! О! Ильзе возвращается. Давай, сделай лицо повеселее и беги к ней. А то посмотри, пунцовыми пятнами пошел. Давай, сынок, беги. И хорошенько подумай над тем, что я сказал.

Он похлопал меня по щеке и подтолкнул навстречу к Ильзе. По инерции я сделал несколько шагов, обнял ее. Перед глазами стояли трупные серые губы.

Реши вопрос окончательно...

От одной мысли я невольно мотал головой, а все нутро протестовало: нет, нет, нет... Черт возьми, это было слишком! Это не косуля, которую я мог подстрелить в угоду старику…

Поезд тронулся, набирая скорость. Я сел в купе, достал сигареты и закурил. Еще несколько минут назад я был доволен, что славно поохотился. А теперь, похоже, сам угодил в капкан…