Около десяти вечера мы стояли на пустой остановке. Автобус только что ушел, и Алеся, вздохнув, побрела по улице. Становилось прохладно, и она потирала голые предплечья. Я снял с шеи легкий джемпер, который предусмотрительно захватил с собой, полагаясь на позднюю прогулку, и накинул ей на плечи. Алеся поблагодарила — это «спасибо», было единственным словом, которое она произнесла за последние четверть часа.

Я пытался начать с пустяков, веселых историй, но разговор не клеился.

Улицы были малолюдны. Магазины и лавка закрыты, горели только фонари и луна. Пели птицы, где-то за деревьями, в парке мелькали разноцветные огоньки гирлянд, слышалась музыка. Я искал глазами хоть одну запоздалую цветочницу, но этих обычно вездесущих бабенок с корзинками цветов, как назло, нигде не было. Хотел подарить Алесе цветы. В конце концов, у нее был день рождения.

— … Кстати, сколько тебе сегодня исполнилось? Двадцать пять? — спросил я.

— Не знаю, наверное.

— Как же это? У тебя же сегодня день рождения.

— Не у меня. У Алис Штерн. Александр запомнил дату, когда смотрел паспорт. А ей да, сегодня двадцать пять.

Алеся отвечала так, словно случайный прохожий спросил, который час. Вдруг остановилась, как будто кого-то заметила.

— Линда?.. Линда! — крикнула Алеся и поспешила на другой конец улицы. Возле круглосуточной аптеки стояла женщина и качала коляску. Ребенок кричал, Линда, невысокая блондинка, нервничала и не на шутку волновалась.

Как выяснилось, ее старшая дочь лежит с температурой. Доктор выписал рецепт, и пришлось срочно бежать в аптеку.

— … А ее как оставлю? — восклицала женщина. — У Клерхен и без того болит голова. Алис, девочка моя, присмотри за Анной! Я всего на минутку, не больше! Она ведь не даст спокойно купить… Только отойду — кричит!..

Алеся заверила, что все будет в порядке. Обрадованная Линда исчезла за стеклянной дверью с аптечным крестом.

— Знакомая? — спросил я.

— Тоже портниха из ателье, — ответила Алеся.

Ее прежнюю мрачность как ветром сдуло. Она пряталась за ладони, напевала что-то веселое, трясла погремушкой будто в коляске кричал ее собственный ребенок. Ничего не помогло, и Алеся взяла его на руки.

— Добилась своего? Посмотри, как помидорка, — ласково говорила Алеся, убирая с лица девочки пушистые волосики. — Приучила тебя мама к рукам, а теперь не знает, что делать. Да? Кто у нас шумел? Кто кричал?

Алеся щурилась и щекотала носом грудь девочки. Даже не заметила, как с плеч слетел мой джемпер, и я едва успех подхватить его. Девочка перестала плакать, только булькала губами. Потом заметила меня и протянула мне ручку.

— К дяде хочешь? Иди к дяде, — сказала Алеся. — Подержи пока. Да не бойся! Не мина, не взорвется.

Не успел я возразить, как ребенок оказался на моих руках. Сама Алеся ловко поправила пеленки в коляске. Я разглядывал девочку — она меня. Не хотел, чтобы она снова начала визжать, но она вдруг схватила меня за нос и заулыбалась слюнявым беззубым ртом. Я невольно улыбнулся в ответ.

— Как ее зовут? — прогнусавил я.

— Анна, — ответила Алеся и, достав платок, вытерла ребенку рот от слюней.

В этот момент с нами поравнялась пара, гуляющая с таксой. Пожилая фрау заметила: «Какая красивая семья... Крошка — вылитый отец!» Ее супруг пошевелил пышными бисмарковскими усами, пробормотал: «Да-да».

Алеся с недоумением усмехнулась. Я пожелал пожилой паре хорошего вечера. Девочка тем временем начала тыкаться носом мне в грудь.

— …А вот кусать дядю не надо, у него нет того, что ты хочешь. Давай, а то сейчас всю рубашку тебе ослюнявит.

Алеся забрала ребенка у меня из рук также внезапно, как и вручила. Девочке это не понравилось, и она снова расплакалась, царапая воздух ручками. Но из аптеки выбежала мать. Рассыпалась в благодарностях, доложила о покупках и, уложив ребенка в коляску, поспешила домой.

...Алеся проводила ее долгим, печальным взглядом. И только когда темная фигура исчезла, мы снова пошли по дороге.

— Ты любишь детей? — спросил я. После увиденного был уверен, что нашел нужную нить разговора.

— Как их можно не любить? Особенно таких крох. Беззащитные, маленькие...

— Просто любить мало. Ты держалась так уверенно, как настоящая мать! Нет, правда. Даже прохожие обманулись.

— Это опыт, — ответила Алеся. Мои слова ей явно польстили. Даже глаза оживились. — В Минске на каникулах я подрабатывала в детском садике. Лето, чем заняться? Да и деньги нужны. У меня таких было двадцать пять грудничков.

— Двадцать пять?!

— Двадцать пять. Справлялась, ничего.

— Если ты так любишь детей, почему не родила сама? — спросил я.

Алеся снова стала серьезной. Ответила тихо, без эмоций.

— Да как-то… не сложилось.

— Карьера пианистки? Успех, поклонники?

— Карьера? Карьера женщины — это дети, семья, дом. Это самая важная и счастливая карьера. Разве это вот, — Алеся с тоской оглянулась, словно там, у аптеки снова видела коляску: — разве это карьера заменит? Или успех... Нет. Глупости.

— Ты права. Тем не менее, в России у тебя был мужчина?

— Был.

— Муж? Любовник?

— Жених. Мы хотели пожениться. Подали заявление...

— Почему не поженились?

Алеся не ответила. Только повела плечом. Вспомнилась болтовня Флори об изменах. Возможно, этим и объяснялось напряженное молчание.

Наконец мы вошли в тихий темный двор. Алеся остановилась под единственным грязно-желтым фонарем, нашла глазами свое окно.

— Пришли, — сказала она. — Спасибо, что проводил.

— Пустяки. Какие планы на завтра? — спросил я.

Было уже поздно, но что-то как будто не отпускало от нее ни на шаг. Топтался на месте, придумывал на ходу вопросы, чтобы хоть как-то оттянуть расставание.

— Закончить то, что должна была сделать сегодня. Квартиру убрать, постирать, собраться на работу. Найду чем, заняться. Вон, клумба под окнами заросла совсем.

— Много дел, — ответил я. — Завтра утром я иду в церковь. С матерью ты всегда по воскресеньям посещала мессу. Это хорошая традиция. Я мог бы взять тебя с собой.

Алеся покачала головой.

— Спасибо, но завтра я буду искать мастера. Надо наконец разобраться с этим замком. Он мне надоел.

— Как же сегодня? Будешь ночевать с открытой дверью? Не страшно?

— Нет. Придвину комод к двери.

— Это тяжело. Ты такая хрупкая... А если пожар? Как ты его сдвинешь? Нет, это очень опасно. Это неправильно.

— Что делать? Если у тебя есть на примете мастер, который примчится сейчас чинить замок, давай. Я позвоню.

— Мастера нет, но если речь идет о безопасности, то я мог бы посмотреть. Не думаю, что там что-то серьезное.

Алеся отнеслась к моим словам с недоверием, но пригласила в дом.

* * *

…Я снял сувальдный замок, вскрыл корпус и осмотрел его внутренности. Думал, что замок достаточно почистить или смазать, но пластинки были нормальные, пружина на месте, ржавчины нет, так, совсем немного грязи, не критично для работы.

Вставил замок обратно. Прислушался. Щелчки легкие, свободные, ключ поворачивался плавно. Закрыл дверь — ключ застрял. Как будто что-то не давало ригелям войти в пазы. Появилась мысль ослабить болты — если они перетянуты, неудивительно, что механизм клинило.

Я почесал отвёрткой затылок, посмотрел на всю дверь, постучал, надавил плечом, попробовал закрыть. Позвал Алесю.

— Так вот, — заключил я, — замена замка здесь ничего бы не решила. Замок исправен. Думаю, это дверь.

— Дверь? — удивилась Алеся.

— Да. Дожди были, может, сырость. Дерево разбухло. Потом зимой топили, дверь подсохла, и снова все работало... Иди, поищи напильник.

— Зачем? — спросила она, но поняв, что вопрос лишний, ушла. Вернулась с инструментом. Я сточил отверстие в опорной планке, и замок открылся-закрылся как по маслу. Проблема в самом деле была в дверном полотне.

— Надо же, открывается… — Алеся защелкала ключом, что-то вроде признательной улыбки коснулось ее губ. Но на мгновение. Алеся снова вскинула подбородок, ушла в комнату, вернулась обратно с деньгами.

— Вот, возьми. Это за замок.

— Значит, старика ты отблагодарила поцелуем, а меня — деньгами? — спросил я.

— Учла критику. Бери. Я очень устала и хочу спать.

Я взял чуть больше половины — посчитал, это достаточной оплатой и ушел.

Вышел на улицу, закурил. Надо было сориентироваться, что быстрее, дождаться автобуса или дойти пешком. Если так, то как срезать путь. Я шел не спеша, ни о чем не думая. По пути меня остановил патруль — рядовая проверка заняла еще пару минут.

Вдруг позади послышались быстрые шаги. Я обернулся. Ко мне бежала Алеся. Она буквально врезалась в меня:

— Что случилось?! — спросил я.

— Ничего... Хотела еще раз поблагодарить за помощь. Если бы у меня сегодня на самом деле был день рождения, лучшего подарка я бы не пожелала... — она тяжело дышала. Выглядела взволнованно, не так как до того, в квартире. — И еще прости, что наговорила сколько ерунды там, в саду. И за прогулку, и за вечер... И что в кино не пошла тогда.

— Я не обижен. Все хорошо.

— Просто день какой-то. Ты со своими замечаниями, потом Александр с разговорами про Париж, в котором я и не была никогда. Кристиан рассказывает мне про Пушкина, а я делаю вид, что не знаю кто это. А у самой слова, слезы — все здесь… — Алеся указала на своё горло. — Поздравления, помолвка, поцелуй при всех…

— Да, пожалуй, это было лишним.

— Нет. Но... мне очень сложно здесь, понимаешь? — Алеся с трудом подбирала слова, как на исповеди: — Я иногда даже спать боюсь: вдруг заговорю во сне по-русски?.. Флори обижается, что я скрытная, гордая, дикая, потому что не болтаю, не хожу на вечеринки к ее друзьям… Ну, я этого и раньше не любила, а здесь это невыносимо! А еще я боюсь. Боюсь запутаться во вранье.

— Понимаю. Но со мной тебе нечего бояться, — успокоил ее я. До конца не понимал, зачем она прибежала сейчас, даже не сняв домашних туфель, говорит какими-то обрывками и ходит кругами.

Наконец Алеся подняла голову и посмотрела мне в глаза:

— В этом и дело. Это какое-то безумие, но... ближе тебя у меня здесь никого нет. Ты единственный, с кем мне не надо притворяться. Не надо играть роль Алис Штерн и бояться что-нибудь не то сказать из своей вымышленной биографии… Даже когда ты говоришь мне неприятные вещи, это все равно лучше, чем когда с тобой разговаривают, как с кем-то другим... Если бы все не открылось тогда ночью, я, наверное, сошла с ума, жить чужой жизнью... Я хочу, чтобы ты это знал сейчас, потому что будет завтра я не знаю. Будет ли оно вообще... Ты только не забывай меня, пожалуйста...

Алеся говорила на эмоциях, но это не была истерика. Скорее какая-то обреченность, желание выговориться.

Я улыбнулся, взял ее лицо в ладони. Любовался им.

— Завтра будет. Я зайду за тобой утром, и мы пойдем в церковь. А потом погуляем по городу. Позавтракаем в кафе около стадиона: там есть говорящий попугай. Все будет хорошо. Со мной тебе нечего бояться. Яволь?

Она улыбнулась и по-детски доверчиво закивала.

Я поцеловал ее, и почувствовал, как ее руки обвили мою шею.

— Поедем ко мне... Сейчас... — прошептал я. Не хотел отпускать ее от себя.

— Не надо... Завтра увидимся, в церкви, — сквозь поцелуй прошептала Алеся.

Она еще раз сильно, даже с болью прижалась губами к моим губам, затем оттолкнулась от меня и быстрым шагом, не оглядываясь, исчезла в темноте летнего вечера.

* * *

Вернулся домой поздно. Разделся и лег в постель, но долго не мог уснуть. Лежал в кровати, дергал ногой в такт вертевшейся в голове песенки. Шел третий час ночи, а мне хотелось смеяться и пританцовывать.

...Только не забывай...

Господи! Да я только о ней и думал! Перебирал день, вычленяя только те события, сцены, моменты, где была Алеся. Рисовал ее в своей памяти, вспоминал разговор: каждое слово, интонацию, взгляд, находил что-то особенно волнующее и прокручивал это в голове, как понравившуюся пластинку.

К сердцу подкатывала теплая волна, когда, раз за разом слышал ее признание, что "я близок ей, как никто другой".

Что скрывать, я тоже привязался к ней. Когда нас приняли за семью — анекдот, глупая нелепость! — я лишь посмеялся, но мне хотелось, чтобы это было правдой.

...Красивая девушка, хорошая хозяйка, честная, трудолюбивая, она тряслась от счастья, прижимая к груди чужого ребенка, и едва не покрутила пальцем у виска, когда я предположил, что карьера могла бы ей заменить семью... Такую девушку я бы хотел видеть рядом с собой не только в постели.

Да, с ней было сложно, но и легко одновременно. Меня тянуло к ней, только наедине с этой русской я не чувствовал холодной ноющей пустоты, которая появилась после похорон Евы.

Почему? Наверное, потому что я влюбился. И сам не заметил этого.

—...Счастье я свое нашел, то волос ее волшебный шелк, Эрика... — напевал я. Чувствовал себя совершенным мальчишкой.

Никогда прежде не ждал воскресной мессы с таким нетерпением...