...Гудели утробные голоса. Какие-то темные сгустки, перекошенные лица проступали сквозь черное «всюду». Они давили, изматывали, и только когда слышал свое имя, становилось легче, и вязкие щупальца втягивались обратно...

Свет ударил мне в глаза, и я зажмурился. Щупальца, которые вытаскивал из себя, оказались руками матери. Инстинктивно едва не вывернул ее хрупкие запястья.

— Какого… Мама! — сердце прыгало в груди, как теннисный мячик.

Мать подала стакан воды:

— Я вчера ужин принесла, голодный же. Смотрю, одеяло сползло, окно открыто… Харди, а это… Это... оттуда? — тронула она край рубца, выглядывающего из майки.

— Нет, — отмахнулся я. — Старое. Не важно. Так ты что, всю ночь здесь просидела?

— Ты спал так беспокойно. Метался до испарины. Я испугалась, что в бреду или, спаси Боже, жар… Маленьким, когда ты кричал ночью, я брала тебя за ручку, вот так, и ты засыпал. Так сладко сопел носиком. Боже, какой ты бледный, как осунулся...

Мать выглядела растроганной, норовила дотронуться, пригладить волосы. Даже разглядела в стриженных светлых висках седину... А для меня на краю кровати сидел словно чужой человек. Я никак не мог свыкнуться с новым обликом матери, потому старался не смотреть и слушал голос. Но и он тоже стал другим:

— Я все еще не могу поверить, что ты дома. Знаешь, милый, у Лины Клаус пусть ненадолго, на один день, но приезжал… Я говорю отцу, ведь Клаус простой солдат. А тебе как отлучиться? Там не развлечение, там строгость. Военный устав не внимателен к матерям, так получилось. Будь наша воля, мы бы вас дальше колыбели не отпустили. Уж я-то точно! Харди, я завела часы и выставила календарь. Ты не против? — мать сверилась с ручными часиками: — Шесть двадцать. Третье марта. Сорок второй год, вторник. Заметил, какой букет я срезала? Это для тебя. Сразу уютнее стало, да?.. — мать вновь промокнула платком слезы и отвернулась.

Утро действительно выдалось ясным. Солнце буквально слепило глаза. В носу свербело от цветов... Куда вчера сунул портсигар? Вроде на столе оставлял.

Полки были забиты безделушками вроде раскрашенных солдатиков, спортивных кубков, наград, рамок для фотографий — словом, тем, чье место давно было на чердаке.

Мать смотрела на чучело белки:

— Ты так расстроился, когда узнал, что это не игрушка. И я разрыдалась. Сколько же тебе было, шесть? Двадцать два года прошло... А кажется, что вчера... Мы тоже не молодеем... Здоровья не прибавляется. В августе у Георга опять приступ был. Второй за год. Желчь… Но ему все равно. Никого не слушает. Жареное, жирное, сладкое — съедает килограммами, хоть рот зашивай.

— Много ее в нем, желчи. Потому и плескается до приступа... — закурил я. Сигареты нашлись под подушкой.

Мать поспешно кивнула:

— Да-да, да-да... Я хотела вот еще что спросить. Ты, наверное, не помнишь Штернов? Анна, моя сводная сестра. Они с мужем уехали во Францию еще в двадцатом. Там открыли табачную лавку. Очень прибыльное дело, учитывая, что...

— Что-то припоминаю.

— Да, старое дело... Мы потеряли с ними связь, на письма они не отвечали... А в начале октября пришло письмо от их дочери. Боже, мое сердце разрывалось от боли, когда я читала его! Оказалось, Рудольф умер от туберкулеза лет пять назад, моя Анна — в том мае. Девочка осталась одна, среди войны, солдат… Разве могли мы позволить ей остаться в аду?

Как я понял, это и была та Алис, о которой вчера проговорилась мать. Любопытно, будь Шефферлинги семьей рабочего и ютились на чердаке, сирота также слезно бы рвалась вернуться? Впрочем, с табачной лавки ее карман наверняка был туго набит. Это меняло дело.

— Милый, я хотела бы, чтобы вы нашли общий язык, — продолжила мать. — Пусть дальняя, но она твоя кузина. Да и девушка скромная, милая. С тобой она заочно знакома. Преступлением было бы не похвастаться моим мальчиком! Когда дождь или нет настроения, рассматривать семейные фотографии истинное спасение. О, какая вещица. А что в ней?

Я поперхнулся дымом, когда увидел, как мать рассматривает металлическую коробочку — вчера неосмотрительно оставил на столе. Натянул брюки и, откашлявшись, мягко забрал из рук:

— Мама, твой чудесный носик везде найдет приключения. Сама же видишь, грязное. Хочешь запачкать свои сахарные пальчики?

Коробка звякнула о дно ящика.

— А вообще ты права. Давай еще поговорим... Ты знаешь, что такое самовар? О, дьявольское изобретение. Еще на востоке пьют чай с лимоном. Представляешь? Давняя традиция, чтобы не тошнило в дороге. Потому что дороги такие, что без лимона нельзя... Кажется, это все новости, которыми жизненно необходимо нам обменяться прямо сейчас, в седьмом часу, когда я до уборной дойти не успел. Так? Или нет?

В глазах матери появилось что-то болезненное, жалкое.

— Мальчик мой, прости меня, глупую, надоедливую. Не даю тебе отдохнуть. Прости, прости меня! Я просто... Я боюсь уйти и вдруг проснуться!.. Сколько раз такое было, — мать целовала мне лицо и руки. — Ты представить не можешь, какая пытка получить письмо и бояться перевернуть его — вдруг там печать военного ведомства? А скольких горькая участь не обошла стороной, Господи, скольких матерей… Тот же Клаус, бедный мальчик… Все. Решено. Каждое твое слово закон. Отдых, значит отдых. Я не скажу ни слова! Рот нитками зашью. Кенаров выпущу в окно. Все, все сделаю! Пошлю Эльзу на рынок… Нет, сама куплю и приготовлю твой любимый пирог. Одно слово, один жест. Я исполню! — тонкие ладони рассекали воздух. Вероятно с таким азартом били французов под Седаном[3].

— Мама, перестань. Давай ограничимся тем, что ты больше ничего не трогаешь в комнате, сиделкой у кровати не дежуришь и сейчас даешь мне время на утренние процедуры. Договорились?

— Конечно, милый, — мать поспешила к двери, но удержалась за ручку: — Я люблю тебя...

— И я люблю тебя, мама, — ответил я и указал на часы — до завтрака осталось меньше получаса: — Ай-яй-яй. Я голоден, как волк. Ты не заставишь меня ждать?

Мать упорхнула. Оставшись один, я скинул улыбку, как тяжелый рюкзак. Ни разу не позволив на фронте пренебречь бритьем, не сделать четкого пробора и элементарной физической разминки утром, теперь, будь возможность, перестал бы дышать.

В ушах звенело, чего я хочу. В самом деле, чего? Наверное, отоспаться. Еще коньяка и прелестницу с отменной глоткой и мясистой задницей. И так по кругу неделю. А лучше месяц.

Металлическая коробочка в столе манила... Но завтрак и освещенная столовая были не теми условиями, чтобы смотреть суженными зрачками на мир. В том числе на хваткую лягушатницу. Быть может мать права, она прелесть. Тогда, как говорил знакомый обер-лейтенант, следовало ее «узнать получше и познать поглубже».