Относительно стройной и жизнеспособной мне виделась следующая версия. Остарбайтер открывает сейф в кабинете Адельберга. Делает это под прикрытием Краузе, который тоже вряд ли действовал в своих интересах. Брошь слишком незаурядная и дорогая, а следственно, проблемная, чтобы заявить ее, как лот на аукционе, сбыть через ломбард или как-то иначе. Фойстель, который не один год осаждал Адельберга предложениями о продаже, вполне подходил на роль заказчика. Не случайно, что дальше "обсуждения" и "согласия на словах" дело с выставкой не зашло, никаких бумаг не было подписано. Вероятно, коллекционер хотел еще раз убедиться в качестве броши, ее подлинности перед тем как дать отмашку Краузе. Позже Фойстель избавляется от сообщника. Остарбайтера не тронул, возможно, потому что не знал детали кражи.

Эти детали я и планировал выяснить.

Начал с обычного: имя, сколько лет, откуда родом и как давно в Германии. Петер-Пётр оказался сопляком — не было и восемнадцати. Невысокий, коренастый, с широким лбом и мелкими чертами смуглого лица, он без конца вжимал голову в грязную робу с нашивкой "OST" и поглядывал на дверь, куда по моей настоятельной просьбе вышел хозяин.

— Спроси, знает ли он, почему здесь? — сказал я Алис.

— Слышал, что пропал герр Краузе... — сразу перевела она. — Но ему ничего не известно.

Остарбайтер избегал моего взгляда. Дышал, как побитая собака: часто, с хрипом.

— Жаль, — продолжил я. — Было бы лучше, если дело решилось тихо, без полиции. Потому что там будут разговаривать иначе. Зададут вопрос, выслушают ответ и поднесут зажигалку под подбородок на пять секунд. Опять спросят... Десять секунд. Пятнадцать. Если ответ не изменится, допустят, что ты говоришь правду. Зададут следующий вопрос...

Увидев зажигалку, парень испуганно попятился.

— Нервы? Перестань. Пока здесь я, а не полиция. Уверен, мы поладим. Так ведь?..

Я протянул портсигар. Остарбайтер боязливо взял сигарету, кивнул, заложил ее за ухо.

— Что с рукой?

— Менял стекло и порезался, — перевела Алис.

Остарбайтер прижал перемотанную левую кисть к груди. Показать порез отказался. Пришлось настоять. И не зря. Пореза не было, но был ожог и маленькая фотокарточка, припрятанная в грязных бинтах.

— Милая. Невеста? — улыбнулся я. — Наверное, ни дня без письма?

Парень засмущался, ответил неуверенно. Алис замотала головой и повторила вопрос громче. Она не первый раз повышала голос: в начале разговора стояла рядом со мной, теперь жестикулировала едва не перед носом остарбайтера.

— Он писал письма, но ни разу не получил ответа, — переводила Алис. — Потом случайно он нашел в золе камина герра Краузе обгоревший клочок своего письма. Но он просит ничего не рассказывать хозяину.

Я сочувствующе покачал головой.

— Разумеется… Если хочешь, напиши пару строк прямо сейчас. А мы отправим, — я вырвал из блокнота лист. Посмотрел на Алис: — Нам ведь не сложно?

Алис с недоверием, но поддержала. Должен признать, она оказалась удобной в работе: понимала сразу, переводила быстро, беспристрастно. Наверное, несостоявшаяся пощечина придала ей здравомыслия.

Пока остарбайтер ковырял карандашом, я зашел за спину и пощелкал над его ухом пальцами. На щелчки у правого уха он не отреагировал, у другого — обернулся. Глуповато заулыбался.

— Он недавно упал, когда чинил крышу в дождь... Из уха пошла кровь, теперь он плохо слышит, — перевела Алис. — Еще он спрашивает, вы правда передадите письмо?

Я забрал исписанный листок.

— А герр Краузе правда пропал так уж внезапно?

Остарбайтер сник, мотнул бритой головой и уставился в пол. Было в нем что-то от скота — тупая угрюмость, осторожность, еще дикая вонь пота и немытого тела.

Сомнений не осталось, он что-то знал.

Я сел рядом.

— Петер, ты славный парень, я сразу это понял. Умелый, неглупый, не из болтливых. Но пойми, Адельберг и негодяй Краузе — еще не вся Германия. Да, да. Ожог — его рук дело? Не бойся, тебя никто не накажет. Германии, ее заводам и предприятиям нужны такие рабочие, как ты. Я лично дам рекомендацию в тот же Байер[72]. Там, отличные условия. Положен отпуск, разрешается гулять по городу, покупать сувениры, слать письма... Я помогу! Но доверься мне. Я должен знать, что поручаюсь за ответственного и, главное, честного человека...

Дублируя интонацию, Алис говорила мягко, но настойчиво. С ее голосом речь приобретала особую проникновенность.

— Посмотри, — я сунул ему под нос фото. — Красавица полгода не получала вестей о тебе. Что она решит? Вспомни ее глаза, голос, смех… Вспомни, как пахнут ее волосы… Неужели ты хочешь, чтобы кто-то другой вдыхал их запах?

Остарбайтер устало закрыл глаза, заговорил.

Двадцать шесть минут. И давить особо не пришлось.

Со слов щенка суббота складывалась иначе, чем рассказал Адельберг. Дверь, например, была исправна. Петр ее только смазал, как делал много раз до того. А еще в субботу Краузе забил до смерти второго рабочего. Адельберг был в ярости, ударил управляющего и заставил лично носить оставшуюся мебель. Словом, остарбайтер был уверен, если что и случилось, Краузе получил по заслугам. Вот только наказал его «не человек».

Я был уверен, лжет остарбайтер. Но надо было признать очевидное — моя первоначальная версия разлетелась, как на противопехотной мине. В клочья.

Как-то в Варшаве мне дали приказ изъять документацию и пленки из сейфа кинотеатра. Сейф был той же штифтовой конструкции, что и у Адельберга: с буквами и цифрами. Я велел солдатам сейф попросту вскрыть, но Фриц приволок откуда-то перепуганного поляка. Поняв задачу, тот прижался к сейфу и так обжимался порядочное время. Когда поднялся, дверь открылась. Я не понимал, как поляк смог подобрать шифр? Фриц растолковал: у профессиональных взломщиков сверхчувствительные пальцы, они не «подбирают», а чувствуют срабатывание запирающих штифтов.

Вряд ли Петр, глухой на одно ухо и с грубыми, толстокожими клешнями, ювелирно, без повреждений открыл сейф. Это не замок починить. А если учесть, что снаружи стоял грохот переносимой мебели и крики управляющего, то даже стетоскоп не помог бы уловить щелчки и шумы внутри замка.

Мог ли Краузе украсть брошь? Мотив отомстить хозяину имелся. Почему в таком случае он не поживился деньгами? И почему Адельберг смолчал о конфликте. Сам задумал авантюру, избавился от управляющего и теперь уверенно осыпал того подозрениями? Ведь сейф именно открыли, а шифр знал только Адельберг. Но зачем в таком случае возня с расследованием?

— Положи, — прорычал я.

Алис торопливо закрыла продолговатую, обитую светлым бархатом коробочку. Адельберг, крутивший футляр, все-таки забыл его.

— Это от той самой броши Картье? — спросила Алис.

— Той самой. Если верить хозяину.

— А вы ему верите?..

— Конечно.

— Потому что он немец?

— Разве этого недостаточно? — ответил я.

Алис явно что-то смущало.

— Понимаете, — сказала она, — внутри, на родных футлярах обычно стоит печать. Золотая вязь, под ним крупно "Картье"... Здесь ее нет.

— И много ты видела работ Картье, чтобы так заявлять?

— Не верите, подумайте сами. Брошь заказана в восьмом году? К этому времени "Картье" уже поставлял драгоценности царской семье в Ленинград... То есть Петербург. Стал бы старейший ювелирный дом Европы упаковывать роскошные изделия в подобные безликие коробочки? — отвечала она довольно уверенно, хотя руки заметно дрожали, голос тоже.

Я припомнил пару-тройку покупок в ювелирных лавках. Футляр поднес ближе к свету — в самом деле, никаких печатей или клейм. Когда в большевистской России унтерменшен держала в руках что-то дороже серебряных ложек и медной проволоки, не знаю, но доля истины в ее словах присутствовала.

Найдя нужный номер в записной книжке, я вышел в коридор. Где-то мне попадался на глаза телефон.