Карл Джерасси назвал жанр своих романов “science in fiction”, противопоставляя его “science fiction” — научной фантастике. Произведения Карла Джерасси не имеют отношения к фантастике, это художественные произведения о науке и учёных. Никого не коробит, когда художественное произведение по-английски называют “fiction”? Разве главное в нём — его “выдуманность”, а не художественность? Почему тогда не назвать танец “fiction movements”, а изобразительное искусство “fiction pictures”? Но если попытаться вспомнить какие мы знаем художественные произведения об учёных не фантастического жанра, наверное, большинство читателей не назовут вообще ни одного. Если же обратиться к более популярному виду искусства — фильмам и сериалам, здесь мы уже в состоянии припомнить целую чреду названий и все их можно разделить на две категории: к первой относятся сериалы о деятелях, так сказать, умственного труда, приближенных к миру обывателя, и потому близких ему и понятных: прежде всего врачах или айтишниках. Такие сериалы иногда оказываются на удивление хорошими, создаваемые с помощью приглашённых специалистов консультантов, затрагивая волнующие многих близкие к их реальной жизни вопросы, авторам удаётся создать вполне осмысленные образы талантливых программистов “Кремниевой долины” и гениального доктора Хауса, в которых центром является понятный большинству вполне человеческий образ в его взаимодействии со вполне человеческим миром. Вторая категория — сериалы об учёных, работающих в сфере фундаментальной науки, “чистых учёных”, тут сразу возникает большая проблема: сальные шуточки и образы “задротов” в “Теории большого взрыва” или Эйнштейн в первых же кадрах первой серии “Гения” занимающийся сексом (глядите, мы сделали настоящий реалистический образ “гения”, мы знаем, он тоже человек) и в детстве рассматривающий на школьном уроке преломление лучей света, вместо того, чтоб слушать учителя (действительно, прям с детства шёл, так сказать, к своей нобелевской премии), вся эта “невыносимая пошлость бытия” не позволяет смотреть подобные творения дольше десяти минут. Почему так происходит? Я вижу причину в том, что создатели практически всех произведений о деятелях науки — гуманитарии, за исключением создателей многих современных голливудских сериалов, у которых, похоже, вообще нет никакого образования и тот уровень бесконечной сальной пошлости, который они выливают на зрителя — это честно воспроизводимый ими уровень их собственного мировосприятия, в том числе видения ими учёных, их личностей, жизни и творчества. В коммунистической России когда-то «писателей», выполнявших литературно-пропагандистский госзаказ отправляли в командировки “в поля”, понимая ограниченность писателя, как гуманитария, ставили ему задачу прикоснулся к настоящей реальности, получить опыт жизни и труда настоящих рабочих, колхозников, нефтяников и полярников. Пример такой командировки на строительство метрополитена описан у Довлатова в повести «Чемодан». В задачах есть верный посыл. Писатель, как и любой художник, если только в его творчестве вообще возможно различить какие-либо элементы внешней реальности, должен достаточно хорошо знать и глубоко чувствовать описываемую им реальность. Даже Дублин описан Джойсом в модернистском “Улиссе” с документальной точностью, хотя, казалось бы, какая разница, где в процессе дефекации главный герой изливает поток своих повседневных мыслей. Но вот с художественными произведениями, посвящёнными учёным и их научному поиску у профессиональных писателей-гуманитариев, возникает некоторая проблема. Заключается она в глубокой специализации учёных, мира их проблем и решений, исканий, дилемм, как профессиональных, так и человеческих, если достаточно осмысленно воспроизводить оные в контексте их научного творчества. Чтобы отразить их в художественном произведении, писателю недостаточно съездить в командировку в какой-нибудь научно-исследовательский институт и попить чай с научными сотрудниками среди диковинных приборов и лабораторных столов, заставленных склянками. Стать же частью исследовательского коллектива, даже на время, писателю просто не хватит уровня его образования. Поэтому, в идеале, писатель, пишущий об учёных, должен сам быть учёным, сочетая в себе дар и писателя, и исследователя. Только так он сможет создать произведение, оперирующее не только шаблонами, которыми воспринимают жизнь и труд учёных “внешние наблюдатели-обыватели”. И такое идеальное сочетание научного и писательского дара мы встречаем в авторе “Дилеммы Кантора”. Карл Джерасси всемирно известен в первую очередь, как химик. Первый лауреат премии Вольфа по химии, обладатель Национальной научной медали США и Национальной медали США в области технологий и инноваций, а также более 20 других научных медалей и премий, носитель 32 степеней почётного доктора от университетов со всех концов Земли, командор орденов «За заслуги перед Федеративной Республикой Германия» и «За заслуги перед Австрийской Республикой». В 1951 году Карл Джерасси вместе с Джорджем Розенкранцем и Луисом Мирамонтесом синтезировал норэтистерон, аналог гормонов прогестинов, который стало возможно использовать в качестве противозачаточного средства. Запатентовав вместе с коллегами своё открытие, Джерасси стал одним из изобретателей оральных контрацептивов, основы первых в мире противозачаточных таблеток, появление которых положило начало сексуальной революции. В последующие годы Джерасси стал известен работами об использовании физических методов в органической химии, об изучении процесса биосинтеза, по исследованию структуры стероидов, алкалоидов, антибиотиков, липидов и терпеноидов, которым посвятил несколько монографий и более тысячи статей. Помимо научного творчества Джерасси опубликовал множество книг научно-популярной тематики, сборников поэзии, работ по драматургии и ряд романов в жанре “science in fiction”, художественных произведений об учёных, к которым относится и роман “Дилемма Кантора”.

Конечно, даже художественное произведение, описывающее мир науки, должно быть прежде всего о мире людей. Я ни разу не встречал литературное творение, которое целиком было бы посвящено только миру самого научного творчества, хотя и жаль. Но такое творение было бы в высшей степени не популярным, в нём не было бы самого пространства общечеловеческого, в рамках которого обычно только и может творить писатель и сопереживать его читатель. Писателю пришлось бы создать настолько авангардное творение, что в нём не было бы, возможно, ни одного художественного хода, образа, темы, являющихся материалом литературного творчества, такое творение напоминало бы описание жизни инопланетян, не имеющих ничего общего с миром людей. В одном старом фантастическом рассказе автор во введении признаётся, что мир, описываемый им не имеет с человеческим ничего общего, поэтому понимать, что в нём происходит, а тем более сопереживать его героям никак не возможно, автор даже приводит абзац не переведённого в человеческие образы текста, где главный герой в форме инопланетного тритона лежит в неглубокой луже и отфильтровывает через неспешно колышущиеся жабры окружающую грязь, наблюдая, как уходит в небо космический корабль его соплеменников, так что автор для дальнейшего повествования находит соответствующие описываемым им событиям того инопланетного мира человеческие темы и образы, в которые и перекодирует всю повесть. В произведениях Джерасси действие происходит в мире науки, но, как и всякое художественное творение — они прежде всего о человеке, об учёном в мире людей, и о мире науки, как явлении мира общечеловеческого. Это поиск лекарства от рака, (признаться, до начала работы над переводом книги, я думал, что это произведение о великом математике Канторе и, соответственно, решении какой-нибудь математической задачи, а абстрактное творчество математика гораздо труднее было бы конвертировать в образы общечеловеческого мира), это нобелевская премия, амбиции учёного, попытки сделать нелёгкий выбор, ради которого, возможно, придётся пожертвовать трудом всей своей жизни, это вопросы поиска смысла в науке и в жизни в целом. Перед нами проходит вереница образов учёных, кстати, не только естественно-научников, но гуманитариев, действие происходит в мировых научных центрах, ведущих университетах мира, мы становимся свидетелями нюансов рабочих и неформальных взаимоотношений мировых учёных нобелевского уровня друг с другом, с академическим сообществом и миром за его пределами. И во всём этом у Джерасси нет попсовых ходов, к которым так часто приучает нас сегодняшний action в “science fiction”, где к слову fiction уже не возникает никаких вопросов, но нет и модернового течения жизни, в котором отражается безоценочная реальность тритона, медленно шевелящего жабрами в луже или испражняющегося Блума. Произведения Джерасси вполне классичны, научная их часть сопровождается популярными разъяснениями, так что, можно сказать, они рассчитаны на широкий круг читателей, даже не имеющих специального образования. Тем не менее, в них есть та правдивость и глубина реальных научных вопросов, которую способен отобразить лишь человек знающий науку изнутри, а вместе с этим наделённый даром и писателя, и учёного.

Этот перевод — первый перевод на русский язык художественных работ Карла Джерасси. Он сделан в 2023 году, в страшное время расцвета российского фашизма, во времена окончательного становления “Русского мира”, начала истребительной войны, целью которой российский фашизм поставил, как мы теперь понимаем, полное уничтожение украинцев, как народа. В такое время хотелось бы особенно отметить нравственное значение романов Джерасси именно для российского читателя. Само пространство научного поиска, глубоко гуманистического и правдивого по своей сути, глубина постановки нравственных вопросов, с которыми сталкивает нас в своих книгах Джерасси, логика суждений, поиск ответов, идущий в научных центрах западной цивилизации — а перед нашим взором в романе возникают крупнейшие научные центры человечества — Бостон, Гарвард, Стокгольм, — вопросы соотнесения цели и средства их достижения, места женщины в науке, отношения ученика и учителя, вопросы единства научного мира современной цивилизации, все эти вопросы поднимаемые Джерасси в его произведениях — есть голос той самой науки и цивилизации, технические достижения которой сегодня использует “русский мир”, грозя ему же тотальным уничтожением, отбросив или инвертировав все его нравственные ориентиры и ценности, о которых Джерасси со страниц этой книги напоминает российскому читателю.

Мир большой науки, предстающий перед нами на страницах книг Джерасси, ставит перед собой и читателем нравственный выбор, состоящий не в том, убивать или не убивать, лгать и сознательно искажать собственное восприятие реальности или сгинуть в тюрьмах, тот реальный нравственный выбор, который сегодня стоит перед россиянами, так же, как он уже стоял в XX веке при коммунистическом тоталитаризме, а в том, акцентировать ли внимание на самых незначительных нюансах эксперимента, которые потенциально могли бы быть пусть даже непреднамеренно — искажены, при том что другой эксперимент уже подтвердил верность первого. Эти проблемы кажутся слишком высокими, аристократичными и совершенно не важными в мире, где отказ поддержать массовые убийства и геноцид могут привести к пыткам и уничтожению в тюремных застенках, либо к уродованию собственного сознания и совести до такой степени, которая позволила бы закрыть глаза на фашистские безумия, творимые собственным народом и даже прямо или косвенно присоединиться к ним. В стране, где все учёные давно стали просто госслужащими, где актуальными этическими дилеммами могли бы быть выполнение или невыполнение фашистских госзаказов, курчатовские лохотроны, подделка медицинских испытаний в Центр имени Н.Ф. Гамалеи только ради того, чтоб, как при коммунизме, выполнить приказ диктатора и объявить о создании вакцины от коронавируса первыми в мире, в стране где этической дилеммой могло бы быть незаконное посещение оккупированных Россией украинских территорий и участие там в массово организуемых Россией научных мероприятиях, целью которых и является устранение с помощью этой массовости каких-либо нравственных вопросов, которые могли бы остаться у российских учёных, такие моральные дилеммы могли бы волновать российских учёных, но, похоже, они не стоят даже перед лучшими из них, как они не стояли, например, в XX веке, когда даже физики нацистской Германии, как могли, тормозили создание первой атомной бомбы, а американские физики отказывались создавать бомбу водородную, и только российские физики брали под козырёк по приказу коммунистического вождя, без рассуждений и вопросов, радуясь, что вообще ещё работают на свободе, а не в шарашке. На этом фоне моральные дилеммы героев книг Джерасси кажутся совершенно фантастическими, нереальными, поставленными будто существами иной природы. Тем не менее, сам переход на уровень поставленных Джерасси в его произведениях проблем, соответствующий уровню учёных открытого общества, уже имеет глубокое нравственное значение, позволяя хотя бы не на долго переключить нравственный “регистр” на высоту деятелей ведущей западной науки, творцом которой Джерасси являлся сам и которую воспроизвёл в художественной правде своих произведений.