Куда менее прогрессивные тенденции в положении женщин обозначились с началом феодализма — системы, которая возникла во Франции в IX веке и в последующие столетия распространилась по всему европейскому континенту (на Британские острова эти порядки пришли в результате нормандского завоевания). Суть феодализма в том, что сеньор (крупный землевладелец) жалует земельные наделы своим вассалам (низшим собственникам), а те взамен соглашаются оказывать определенные услуги, чаще всего — военные. Вполне естественно, что такая система порождает военизированную социальную организацию с культурой сугубо мужского типа. Собственно говоря, дофеодальное общество и без того уже подчинялось «мужскому» принципу верховенства силы и доминирования; феодализм же только усугубил бесправие женщин, сделав военную службу условием землевладения. Феодальные вотчины и связанные с ними военные повинности, как правило, переходили безраздельно к старшему наследнику мужского пола. Женщина могла претендовать на наследство только в случае отсутствия наследников-мужчин.
Вообще женщина в условиях феодализма почти всю жизнь находилась под опекой мужчины: сначала, пока не выйдет замуж, — отца (а если он умирал, то отцовского сеньора), затем, пока не овдовеет, — мужа. Подопечная не могла распоряжаться своим наследством: доходы от него шли в карман опекуну, и он же выбирал ей жениха. Девушка, вступавшая в брак самовольно, лишалась всех прав на соответствующее имущество. Такой правовой режим существовал повсеместно и во многом сохранялся даже в позднее Средневековье. В одном из английских кодексов, относящихся к годам правления Генриха II, читаем: «Даже если наследница достигла совершеннолетия, она должна оставаться под опекой сеньора, пока не выйдет замуж сообразно с его советом и волей. <…> Если же девица… выйдет замуж без согласия своего сеньора, то она, согласно закону и обычаю королевства, по справедливости лишается наследства…»{44}
Аналогичным образом французский король Филипп Август в своем обещании жителям нормандских городов Фалез и Кан делает следующую важную оговорку: «Мы не будем выдавать замуж девиц и вдов вопреки их воле, по крайней мере тех, кому мы не давали целиком или частично военного феода [fief de haubert]»{45} (имеется в виду земельный надел, держатель которого обязан был нести рыцарскую службу — сражаться в кольчуге).
Иногда право сеньора выдавать замуж опекаемую им девушку превращалось в «товар». В таком случае феодал не настаивал на браке с конкретным женихом, но оговаривал денежный эквивалент, который должен быть уплачен будущим мужем за возможность распоряжаться владением наследницы. Помимо прочего, эта «брачная пошлина» компенсировала сеньору потерю дохода. Выражаясь современным языком, можно сказать, что опекунство рассматривалось как разновидность инвестиций и, подобно ценным бумагам, являлось предметом купли-продажи. Показателен пример Изабеллы Глостерской, первой жены английского короля Иоанна Безземельного. Их брак был аннулирован в 1200 году. Когда же четырнадцать лет спустя Изабелла вышла замуж вторично — за Джеффри де Мандевиля, 2-го графа Эссекса, — король продал этому вельможе руку своей бывшей супруги за гигантскую сумму в 20 000 марок. Граф погиб на турнире в 1216 году, не успев полностью расплатиться, так что с долгами пришлось разбираться его наследникам. Ту же модель, только в более скромных масштабах, можно наблюдать на других уровнях социальной иерархии. Согласно отчетам королевского казначейства за 1207 год, один вассал уплатил сбор в размере «100 марок и двух верховых лошадей» за право женитьбы на некой вдове, владеющей «наследством, приданым и вдовьей долей», а другой внес «1200 марок и две верховые лошади» за брак с какой-то богатой наследницей{46}.
Пока Великая хартия вольностей не ограничила возможность короля наживаться на праве распоряжаться повторным замужеством вдов, эта «торговля» оставалась для Иоанна весьма доходной статьей. Мзда взималась в самых разных случаях: если вдова хотела защититься от принуждения к повторному браку, получить позволение выйти замуж по собственному выбору или сохранить опеку над личностью и имуществом своих малолетних детей. В том же отчете 1207 года зафиксирован платеж в размере 20 марок, внесенный некой вдовой «за то, чтобы не приневоливаться к вторичному браку». Незамужние девушки точно так же несли денежную повинность за право самим выбирать себе женихов: «Квенильде, дочери Ричарда Фиц-Роджера, надлежит внести 60 марок и две верховые лошади за позволение вступить в брак с кем ей будет угодно, по совету друзей, при условии, что избранный ею в супруги не есть враг короля»{47}.
При всех явных и скрытых тяготах своего положения женщины все же не были совершенно лишены личных и имущественных прав и социального влияния. Ряд факторов противодействовал силам феодализма. Позитивную роль сыграло, в частности, стремительное развитие торговли и урбанизации в период Высокого Средневековья. Оживленные города вырастают вокруг старых крепостей, ярмарочных пунктов, на пересечении торговых путей; планомерно застраиваются и новые, еще не обжитые места. В результате возникает прослойка трудящихся горожанок, которые, как позднее будет показано на конкретном примере, добиваются новых важных прав и привилегий.
Более того, несмотря на очевидную суровость феодальных законов, даже в сельской местности женщина никогда не была полностью бесправна. Если она вступала в брак, имея собственное наследство (скажем, была дочерью зажиточного крестьянина или аристократкой, унаследовавшей отцовские земли ввиду отсутствия наследников-мужчин), то муж не мог продать это имущество без ее согласия. Если супруг неумело распоряжался угодьями жены, ничто не мешало ей обратиться в суд и защитить право собственности, отстояв свою законную возможность пользоваться всеми преимуществами землевладения. Вообще женщина — хоть состоящая в браке, хоть незамужняя — была наделена довольно широким комплексом прав: могла владеть землей, продавать ее и дарить, владеть движимым имуществом, составлять завещание, заключать договоры, выступать истицей и ответчицей в суде, причем все это касалось как континентальной Европы, так и Англии.
В теории базовый постулат феодализма гласил, что земля принадлежит только верховному сюзерену, а уже от него подвластные вассалы получают пожизненные наделы. Более крупный феодал жалует землю в лен более мелким, а те, в свою очередь, сдают ее в аренду. Предполагалось, что рядовые сеньоры, вассалы и арендаторы являются не собственниками, а скорее «держателями» земли. Однако под влиянием хозяйственной практики и житейской психологии эти нюансы стирались. Никто, конечно, не спорил с тем, что в случае смерти вассала его преемник обязан проделать ритуал оммажа, чтобы юридически подтвердить свою зависимость от сеньора и «переоформить» право на землю. И тем не менее в общественном сознании — сверху донизу социальной лестницы — господствовала идея о наследственном характере землевладения: представление о том, что земельный участок есть собственность конкретной семьи. А коли так, то сохранить землю внутри рода, возможно, даже важнее, чем передать ее просто мужчине. Едва ли требуется пояснять, какое значение этот вывод имел для экономической самостоятельности женщин.
При этом классик британской юриспруденции XVIII века Уильям Блэкстон, описывая положение женщин в системе английского общего права, в принципе отказывает им в субъектности:
По супружеству муж и жена считаются в законе за единую персону, так что даже и самое существование или законное бытие жены раздельное останавливается в продолжение супружества, а соединяется… во единое бытие мужа, под которого покровом она разумеется делающею всякую вещь… <…>…Муж не может назваться дарящим жену свою чем-либо и не может с нею входить ни в какие договоры и обязательства; в противном случае мужнино дарение предполагало бы самое бытие жены отделенным…
Поскольку жена абсолютно лишена дееспособности, — а значит, у нее нет ни прав, ни обязанностей, — то муж оплачивает ее долги и отвечает за ее дурные поступки. Отсюда же и его власть над женой в смысле телесных наказаний. Блэкстон всячески восхваляет такой социальный порядок: «Сии суть законные следствия… происходящие в продолжение их супружества, о которых… до́лжно примечать, что в законе нашем даже и самые воспящения и неспособности по большей части с намерением предписаны для пользы и покровительства жен. Толико благоприятствуют, — елейно заключает он, — у нас женскому полу законы!..»{48}
С точки зрения Блэкстона, «общее право» — нечто вроде универсального естественного закона. На самом же деле то было лишь нормандское феодальное законодательство, перенесенное на английскую почву Вильгельмом Завоевателем. Юридический статус женщин — как в Англии, так и на континенте — далеко не исчерпывался этими законодательными нормами, что бы ни говорил Блэкстон. Во-первых, упорно сохранялись дофеодальные пережитки. Во-вторых, в законе находились лазейки. Родители выделяли дочерям имущество, частным образом оформляя дарственные. Эта практика бытовала повсеместно, и прибегать к ней не возбранялось даже в нарушение норм общего права (за исключением случаев судебной тяжбы между сторонами). Кроме того, появлялись новые юридические доктрины. Как дополнение к системе общего права в Англии сложился набор иных правовых принципов, построенных не только на прецедентах, но и на идее справедливости, — так называемое «право справедливости». Происхождение его связано с тем, что в какой-то момент количество жалоб лорд-канцлеру от людей, недовольных решениями судов общего права, необычайно возросло, и тогда был создан особый судебный орган, призванный руководствоваться не писаными формальностями, а «совестью». Суд справедливости не зависел от системы общего права и работал под председательством лорд-канцлера, обладавшего широкими полномочиями по отправлению правосудия. Этот суд обеспечивал признание трастов и других юридических механизмов, предоставляющих замужней женщине права собственности, которых она была лишена по общему праву. Право справедливости позволяло мужу составить после бракосочетания акт, по которому в пользу жены учреждался траст, и за счет этого она могла гарантированно получить земельные владения или деньги, значительно превосходившие то, что полагалось бы ей по умолчанию.
Феномен теснейшей связи брака и землевладения — отнюдь не изобретение феодализма, и с разложением феодального строя, как хорошо известно читателям Джейн Остин, эта связь по-прежнему никуда не исчезла. В средневековую эпоху, как и столетия спустя, родители обычно сами устраивали брак своих детей: находили подходящую партию и согласовывали имущественные вопросы. Семья невесты выделяла ей приданое, состоявшее у знати и торгового сословия в основном из земельных владений или денег, а у крестьян — из предметов одежды, мебели и утвари. В случае расторжения брака или смерти мужа до рождения ребенка приданое чаще всего возвращалось жене. Супруг, со своей стороны, назначал жене вдовью часть, обыкновенно опять-таки в виде земельных угодий. По общему праву это могла быть треть или половина имущества, которым владел муж либо какой-то конкретный феод в составе его владений. Вдовья часть торжественно «вручалась» невесте у дверей церкви во время свадьбы, но по существу представляла собой не подарок, а скорее обеспечение на будущее: единственным распорядителем этого имущества в течение совместной жизни оставался муж; к жене оно переходило, только если она его переживет. Учитывая, что при разделе имения умершего супруга львиная доля доставалась наследнику мужского пола, вдовья часть может рассматриваться как своеобразная форма социальной защиты женщины. Если же вдова вступала во второй брак, то вдовья часть, как правило, возвращалась родне ее покойного мужа. Стоит еще сказать, что в большинстве случаев вдова допускалась лишь к пожизненному пользованию вдовьей частью: собственность оставалась за семьей мужа, и вдова не имела права отчуждать эти земли.
Важную роль в средневековых брачных обычаях играла помолвка, или обручение. Соответствующая церемония восходила, по-видимому, к древним языческим ритуалам и во многом напоминала обряд церковного венчания. Помолвка обладала почти такой же юридической силой, как сам брак. Нередко молодые начинали совместную жизнь сразу после помолвки. По нормам общего права дети, рожденные от такого сожительства, признавались незаконными (и даже последующий брак молодых родителей не мог изменить этого положения), но трезвая жизненная практика водворяла свои правила.
Важнейшая часть свадебного обряда происходила на паперти у церковных дверей. Объявив о составе вдовьей части, жених в знак неразрывного союза надевал невесте на палец кольцо и подносил ей подарок, состоящий из золотых или серебряных монет. Затем молодые давали взаимные обеты верности. Кольцо и денежный подарок выполняли функцию залога или поручительства (на древнеанглийском языке — wed; отсюда английское слово wedding, «свадьба»). После этого жених и невеста проходили в церковный предел, где совершалось собственно венчание. В конце венчальной церемонии новобрачные становились на колени, и на них сверху раскрывали полотняное покрывало (бывало, что под него залезали уже успевшие родиться дети, приобретавшие тем самым законный статус).
Разводов в современном понимании в Средние века не существовало, но пара могла, во-первых, разойтись (в таком случае повторный брак был исключен), а во-вторых, добиться признания брака недействительным (что открывало дорогу к новому супружеству). Аннулирование брака было процедурой хлопотной и затратной, поскольку требовало обращения в церковный суд. Главными основаниями для расторжения брака служили родство супругов, прелюбодеяние, половое бессилие мужа и постигшая одного из супругов проказа. В категорию «родства» включалось не только кровное родство, в том числе весьма отдаленное, но и свойство́ (иначе — родство через брак) и даже родство духовное (через крещение). Благодаря такому расширительному толкованию «родство» было удобным поводом для избавления от надоевших или невыгодных супружеских уз. Вообще, хотя формально браки между родственниками до определенного колена были запрещены, на практике это правило нередко нарушалось, и супружество продолжалось до тех пор, пока та или иная сторона не пожелает его прекратить. Происходить это могло, если в браке не родилось наследника мужского пола, а также из политических или экономических соображений — а то и просто, если неудержимо «потянуло на сторону».
Например, Иоанн Безземельный и его первая жена Изабелла Глостерская приходились друг другу троюродными братом и сестрой, что считалось недопустимо близкой степенью родства. Узнав о свадьбе, архиепископ Кентерберийский запретил им сожительство и вдобавок наложил на владения будущего короля интердикт, который, впрочем, был снят папским легатом: последний играл на опережение, рассчитывая, что Иоанн обратится за официальным разрешением в Ватикан. Тот, однако, с ходатайством не спешил. Когда же Изабелла оказалась бесплодной, Иоанн нашел полдюжины епископов, согласившихся объявить брак недействительным по причине кровного родства супругов. Изабелла не возражала и впоследствии успела побывать замужем еще дважды.
Сегодня для нас привычны романтические (и в перспективе, возможно, перетекающие в супружеские) отношения, основанные на свободном выборе и обоюдной симпатии. Средневековое общество было устроено иначе: ни социальных институтов, ни обычаев, способствующих «браку по любви», попросту не существовало. Случалось, конечно, что родители прислушивались к желанию детей, но в целом личная привязанность не была достаточной причиной для вступления в брак. Официальная церковь допускала брак лишь с двумя целями: для производства потомства и во избежание греха блудодеяния (читай: не освященных венчанием половых связей). Богослов XII века Петр Ломбардский помимо этого указывает еще три «уважительных» мотива: примирение враждующих семей, накопление богатства и, наконец, нечто близкое к любовным чувствам — очарование красотой.
Несмотря на все сказанное, многие средневековые браки складывались удачно, перерастая в прочные сердечные союзы. Проповедник XV века Бернардин Сиенский, увещевая братьев по вере, говорит, что «главное украшение дома» и «самое в нем полезное» — это «красивая, рослая супружница, которая разумна, добродетельна, умеренна и чадородна. <…> Женщина с готовностью принимается за все, в чем есть нужда. Будучи беременна, она несет все тяготы своего положения; она терпит жестокие муки во время родов; на ней лежат труды по воспитанию и обучению детей; печется она и о муже, если он захворал или имеет в чем нужду».
Неженатый мужчина, убежден Бернардин, обречен на полнейшую бытовую неустроенность. Некому заниматься его домом и следить за хозяйством. Воробьи и мыши пожрали его зерно. Сосуды с растительным маслом треснули и потекли; обручи винных бочек лопнули, а вино превратилось в уксус или заплесневело. Спит такой холостяк в «канаве» (углублении, проделанном в кровати его телом), поскольку постель никогда не встряхивают и не перестилают, а простыни не меняют, пока они не порвутся от старости. «То же и в комнате, где он ест. На полу валяются дынные корки, кости, объедки и всякий сор, который бросают со стола и никогда не выметают». Скатерть служит до тех пор, пока не истлеет. «Тарелки он почти не моет; их лижет и очищает своим языком собака. А кухонные горшки — вы только посмотрите, до чего они засалены! Как, спрашиваю я вас, живет этот человек? Как скотина!» (В этом месте проповеди Бернардин решил предостеречь своих слушательниц, чтобы они не впали в грех в гордыни, и потому строго добавил: «Женщины, склоните головы!»){49}
Величайший средневековый теолог Фома Аквинский писал, что «плотское соитие даже у животных рождает нежную приязнь»{50}, а «главной причиной, по которой человек любит свою жену, является телесное соединение с нею»{51}. Залог «величайшей приязни»{52} между мужем и женой — совместная забота о хозяйстве, добродетельность обоих супругов и удовольствие от полового общения{53}. Современник и друг Аквината святой Бонавентура замечает: «В браке… царит взаимная любовь, а значит, взаимная привязанность, а значит, нераздельность. <…> Ибо есть нечто чудесное в том, что одна женщина мужчине несравненно угоднее и милее всех прочих»{54}. Средневековый человек редко вступал в брак по любви, но нередко находил любовь в браке.